Глава 6 «приятные партнëрства?»
__________________★★★________________
Отношения с Другом были полной противоположностью тому, что происходило с Таней. Если с ней Валентин учился быть здесь и сейчас, то с Другом он жил в вечном завтра. Это была не любовь, не дружба в привычном понимании. Это была одержимость. Это был роман с идеей свободы.
Письма от Друга стали другими. Они потеряли былую агрессивность, но обрели пугающую, почти интимную проницательность. Незнакомец, казалось, видел Валентина насквозь, через тысячи километров и цензуру.
«Ты пишешь, что "живешь двойной жизнью и получаешь кайф"», писал он в одном из писем, которое пришло вместе с новой кассетой на этот раз это был какой-то мрачный, тягучий блюз-рок, названия группы Валентин не знал. «Не обманывай себя, Валентин. Двойная жизнь это не кайф. Это постоянная, ноющая боль. Это как ходить с ножом в спине и делать вид, что тебе не больно. Но я уважаю твою игру».
Валентин перечитал эту строчку десять раз. «Нож в спине». Точнее и не скажешь. Каждое письмо к Тане, полное искреннего тепла, заставляло его чувствовать укол вины за то, что он не может рассказать ей всего. А каждое письмо Другу, где он описывал свои чувства к Тане, казалось предательством той, другой, запретной связи.Друг, казалось, это чувствовал и играл на этом.
«Расскажи мне о ней», просил он в следующем письме. «Какая она? Она красивая? Она заставляет тебя смеяться? Или она такая же, как все? Обычная?»
Валентин написал правду.
«Она не обычная. Она живая. Она видит мир таким, какой он есть, без всей этой идеологической шелухи. Она назвала меня роботом, а потом поцеловала, чтобы доказать обратное».
Ответ пришел через две недели. В нем не было слов о Тане.
«Я прислал тебе кассету "The Doors". Песня "The End". Послушай её в одиночестве. Включи на полную громкость и закрой глаза».
Валентин так и сделал. В субботу, когда мама с Лизой ушли к бабушке, он заперся в комнате, вставил кассету в старый магнитофон «Весна» и нажал Play.
Музыка обрушилась на него как цунами. Это было не похоже ни на что. Это был не просто рок-н-ролл. Это была первобытная, шаманская поэзия. Голос Джима Моррисона был голосом его собственной тьмы, его тайных мыслей, которые он боялся даже сформулировать.
«This is the end... Beautiful friend... The end...»
В этой музыке была вся та грязь и красота мира, о которой Друг писал в своих первых письмах. В ней была смерть, секс, бунт и полная, абсолютная свобода от правил. Валентин сидел на полу в темноте, и по его щекам текли слезы. Он плакал не от грусти, а от того, что впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему понятым. Эта музыка была мостом между ним и Другом. Она была тем языком, на котором они говорили без слов.Когда песня закончилась, он перемотал её и включил снова.
В этом и заключалась суть их отношений. Таня давала ему тепло человеческого прикосновения, радость узнавания другого человека. Она была его спасением от одиночества.
Джерри же давал ему нечто иное. Он был его зеркалом, его альтер-эго. Он легализовывал его бунт. Он давал ему культурный код для этого бунта музыку, книги, фильмы. Он был тем, кто говорил: «Твои чувства нормальны. Твой гнев справедлив. Твоя пустота это место, где может родиться что-то новое».
Иностранец прислал ему не просто вещи. Он прислал ему оружие для войны с самим собой.
«Ты спрашивал про джинсы», писал он в одном из писем. «Я прислал тебе бандану с логотипом Led Zeppelin. Носи её под рубашкой. Пусть она касается твоей кожи. Это будет наш с тобой секретный код».
Валентин так и делал. Он повязывал красную бандану на запястье под рукавом школьного пиджака. Никто не видел её, но он чувствовал её прикосновение к коже весь день. Это было как Невидимая татуировка, метка посвященного в тайный орден.
Их связь была нездоровой, созависимой и абсолютно необходимой для Валентина. Друг был его темным ангелом-хранителем, который шептал ему на ухо соблазнительные и опасные вещи, пока Таня пыталась вытащить его к свету. И Валентин отчаянно нуждался в них обоих, балансируя на этом лезвии бритвы и с ужасом понимая, что рано или поздно ему придется сделать выбор.
Выбор встал перед ним в виде простого серого конверта, но с весом свинцового гроба. Это случилось за неделю до зимних каникул.Письмо от Друга пришло не по почте. Его принес одноклассник Сашка, который хвастался, что его дядя моряк привозит из загранки «настоящие ништяки». Валентин увидел знакомый почерк на обороте конверта, и у него внутри всё оборвалось. Он выхватил письмо под удивленным взглядом Сашки и спрятал в карман так быстро, будто оно жгло руки.
Весь урок истории СССР он просидел как на иголках, чувствуя, как сложенный лист бумаги прожигает дыру в подкладке пиджака. Едва прозвенел звонок, он пулей вылетел из класса, забежал в туалет на втором этаже тот самый, с хлоркой и дрожащими руками вскрыл конверт.
Внутри было всего два предмета: маленькая черно-белая фотография и записка.
На фото был сам Друг. Но это была не та постановочная картинка у кирпичной стены. Здесь он сидел на капоте старой машины, щурясь от яркого солнца. На нем были те самые джинсы и футболка с логотипом группы (Валентин уже знал, что это AC/DC). Он улыбался открытой, счастливой улыбкой человека, которому нечего скрывать. Рядом с ним, приобняв его за плечи, сидела девушка. Она тоже смеялась в камеру. Обычная девчонка, светлые волосы, веснушки... Она выглядела абсолютно счастливой.
Сердце Валентина пропустило удар, а потом ухнуло куда-то в пятки. Ревность? Да. Острая, горячая ревность к незнакомой девице на фотографии. Но это было лишь верхушкой айсберга.Он развернул записку. Почерк был небрежным, торопливым.
«Привет».
Это я и Джесс. Мы вместе. Уже год. Я хотел, чтобы ты знал. Не хочу больше никаких недосказанностей. Ты спрашивал меня о свободе? Вот она. Быть честным. С тобой. С ней. С собой».
Слова поплыли перед глазами. Валентин прислонился спиной к холодной кафельной плитке. Мир рухнул.Всё его построение, вся его философия двойной жизни, где Таня это реальность, а Друг мечта, рассыпалась в пыль. Друг оказался таким же, как все. У него была своя Таня. А Валентин... Валентин был просто развлечением. Экзотическим зверьком из-за железного занавеса, с которым можно обмениваться запретными мыслями, пока настоящая жизнь кипит там.
Чувство было неописуемым. Ему казалось, что его предали. Использовали. Выбросили, как только показали товар лицом. Вся их переписка, вся эта "игра" вдруг показалась ему жалкой и односторонней. Он обнажил перед этим парнем свою душу, рассказал про поцелуй Тани, искал понимания... А в ответ получил фотокарточку счастливой пары, словно открытку из музея, где ему никогда не побывать.Злость поднялась изнутри горячей волной. Злость на Друга за этот цинизм. Злость на себя за собственную наивность.
Он достал ручку, вырвал листок из тетради по физике и написал одно-единственное слово:
«Прощай».
Он вложил эту записку в конверт, заклеил его и вышел из туалета другим человеком. Иллюзия рухнула. Западный мир, полный свободы и рок-н-ролла, оказался таким же лицемерным, как и советский. Там тоже врали. Просто врали красивее.
Вечером того же дня он шел по заснеженной улице к дому Тани. В кармане у него лежала кассета The Doors, которую он так и не смог дослушать до конца. Музыка казалась фальшивой. Всё казалось фальшивым.Он позвонил в её дверь. Таня открыла почти сразу. На ней был старый свитер крупной вязки, делавший её похожей на уютную кошку.
-- Привет, сказала она.
-- Что-то случилось? Ты какой-то бледный.
Валентин посмотрел на неё. На живую, настоящую Таню. Без всяких двойных смыслов и тайных посланий. И впервые за долгое время он почувствовал ясность. Боль от предательства Друга еще саднила, но она очистила его от иллюзий.
-- Нет, твердо сказал он, заходя в теплый подъезд.
-- Ничего не случилось. Наоборот. Кажется, я наконец-то проснулся. Полностью. И мне нужно тебе кое-что рассказать. Обо всём. О письмах.Он взял её за руку. Её ладонь была теплой и настоящей.
-- Только пообещай, что не будешь смеяться. Или думать, что я сумасшедший.