Часть 18
Я просыпаюсь с чётким планом. Он в моей голове, как выученная карта — каждый поворот, каждый шаг, каждая ловушка, которую я должна избежать. Каждое утро я повторяю его как мантру: «Ты играешь роль. Не забывай. Не влюбись. Не расслабляйся».
Но с каждым днём грань между игрой и реальностью становится тоньше. Как лёд весной — вроде бы ещё можно ходить, но под ногами уже хрустит, и в любой момент можно провалиться. В любую секунду можно забыть, что это всего лишь спектакль. Что его взгляд — не на меня настоящую. Что его мороженое — не про заботу. Что его тихая улыбка — не про нежность. Или про нежность, но не ко мне. К той, которую я играю.
Я встаю с кровати, подхожу к зеркалу. Смотрю на себя — глаза ещё сонные, волосы спутаны, на щеке след от подушки. «Ты — актриса, — напоминаю я своему отражению. — Лучшая. Никто не отличит правду от вымысла. Даже ты сама. Особенно ты сама».
—
Понедельник.
Я прихожу в паддок с Кэт. Солнце светит как обычно, но я впервые за долгое время не чувствую его тепла. На мне нет макияжа — вообще нет, даже тонального крема. Волосы собраны в низкий хвост — гладкий, скучный, незаметный. Белые кеды, джинсы, голубая рубашка на выпуск. Я смотрю на своё отражение в стеклянной двери бокса и не узнаю себя. Я похожа на студентку, которая приехала на экскурсию. На ту, кого не замечают.
Никто не узнаёт ту Алекс, которая месяц назад сверкала голой спиной и стреляла глазками. Которая носила яркие наряды. Которая смеялась громче всех, чтобы её заметили.
Механики проходят мимо, не задерживая взгляд. Кто-то кивает — вежливо, без интереса. Я чувствую себя невидимкой. И это... это то, что мне нужно. Невидимок не подозревают. Невидимкам доверяют. Невидимки могут подобраться ближе, чем те, кто кричит о себе.
Оскар стоит у боксов McLaren, обсуждает что-то с инженером — наклон головы, планшет в руках, серьёзное лицо. Он замечает меня издалека — я вижу, как его взгляд скользит по толпе, останавливается на мне на секунду. Но он не подходит. Только кивает — коротко, чуть заметно. Так кивают знакомым, с которыми не планируют разговаривать. Или тем, кого не хотят спугнуть.
Я киваю в ответ. Не улыбаюсь. Не останавливаюсь. Просто прохожу мимо, чувствуя его взгляд на своей спине.
«Хороший темп, — думаю я. — Не переигрывай. Пусть сам делает шаги. Пусть сам решает, хочет ли узнать меня ближе».
Но внутри — где-то глубоко, под всеми масками и планами — что-то сжимается. И я не знаю, от чего. От того, что он не подошёл? Или от того, что он не подошёл, а я этому рада? Потому что если бы он подошёл — мне пришлось бы снова врать. Или не врать. И это страшно.
—
Вторник.
Я дома. Думаю. Перебираю в голове наш разговор в беседке, его руку на моей, его слова: «Твоя мама не ушла от тебя. Она ушла от себя». Я прокручиваю это снова и снова, как заезженную пластинку, и не могу остановиться.
Кэт звонит вечером.
— Ты сегодня пропала. Всё в порядке?
— Да. Просто... думала.
— О нём?
— О себе.
Кэт молчит. Потом говорит:
— Осторожнее, Алекс. Ты не единственная, кто умеет играть.
Я сбрасываю звонок. Смотрю в потолок. Лепнина. Итальянские мастера. Я считаю завитушки до ста. Потом до двухсот. Засыпаю с мыслью: «Завтра будет новый день. Завтра я буду лучше».
—
Среда.
Я сижу на скамейке в тени. В руках — книга. Настоящая, бумажная, которую купила вчера в маленьком магазинчике в старом городе. Название выбрала случайно — просто обложка показалась красивой. Но теперь вчиталась и даже не замечаю, как пролетает время. Страницы шелестят, солнце передвигается по небу, люди проходят мимо — я не смотрю на них.
— Что читаешь?
Я поднимаю голову. Сердце пропускает удар — я не слышала, как он подошёл.
Оскар стоит передо мной. В одной руке — бутылка воды, в другой — мороженое в вафельном стаканчике. Белое, сливочное, с ровными краями — пломбир. Мой любимый.
— Откуда ты... — начинаю я, но он перебивает.
— Ландо сказал, что ты любишь пломбир, — он пожимает плечами, садится рядом на скамейку. Оставляет расстояние — полметра, как всегда. Не вторгается в моё личное пространство, но и не держится слишком далеко. — Я заметил, что ты последние дни выглядишь... уставшей.
Он протягивает мороженое. Вафельный стаканчик холодный, бумажная салфетка чуть промокла. Я беру. Наши пальцы почти касаются — я чувствую тепло его кожи на секунду, прежде чем отвести руку.
— Чтобы ты не грустила, — говорит он.
Я смотрю на мороженое. Потом на него. Внутри что-то переворачивается — тёплое, сладкое, опасное. Как первый глоток вина, когда уже знаешь, что не остановишься.
«Это игра, — напоминаю я себе. Слова стучат в висках, как барабанная дробь. — Ты делаешь вид, что меняешься. А он покупает тебе мороженое, потому что думает, что ты настоящая. Потому что ты хорошая актриса. Потому что он купился».
Но почему тогда улыбка получается не наигранной? Почему она появляется сама — без команды, без репетиции, без контроля? Почему мои губы растягиваются в улыбке, прежде чем я успеваю приказать им сделать это?
— Спасибо, Оскар, — говорю я тихо.
Он кивает. Отпивает воду из бутылки — я смотрю на его горло, на то, как движется кадык. Отвожу взгляд. Нельзя. Не сейчас. Не здесь.
Он смотрит куда-то вперёд — на трассу, на механиков, на что-то, чего я не вижу. Между нами — тишина. Но не неловкая. Скорее, уютная. Как в тот вечер в беседке. Как будто мы уже научились молчать друг с другом.
Мы сидим так минут десять — я ем мороженое, он пьёт воду. Никто не говорит ни слова. Мимо проходят люди — кто-то из команды, кто-то из журналистов, Ландо с Кэт, которая делает вид, что не смотрит в нашу сторону. Я не обращаю внимания. Мир сужается до этой скамейки, до этого мороженого, до этого мужчины рядом.
А потом он встаёт. Поправляет футболку — простую, тёмную, ту самую, в которой он был в беседке. Отряхивает невидимую пыль с джинсов.
— У меня брифинг, — говорит он. Пауза. Колеблется. — Ты будешь завтра?
Я вытираю губы салфеткой — медленно, чтобы он видел, чтобы у меня было время придумать ответ. Но ответ приходит сам.
— Буду.
Он кивает. Уходит. Я остаюсь на скамейке. Ощущение его близости — ещё здесь, ещё тепло.
И чувствую, как внутри расцветает что-то, чему я не даю имени. Что-то, что не вписывается в план. Что-то, что разрушает все мои выстроенные стратегии.
«Это ничего не значит, — говорю я себе. — Он просто купил мороженое. Просто потому что я выгляжу уставшей. Просто потому что он вежливый».
Но где-то глубоко — там, где прячется та самая Алекс, которую я не показываю никому — я знаю: это не просто. Это не «просто». Никто не покупает мороженое «просто так». Никто не смотрит на девушку и не замечает, что она устала — если ему всё равно. Никто не садится рядом и не молчит с ней — если ему не важно.
Он не играет. Он никогда не играл.
Я — да.
А он — нет.
И от этой мысли становится одновременно тепло и тоскливо. Тепло — потому что он настоящий. Тоскливо — потому что я нет.
—
Пятница.
Я снова в паддоке. На мне — те же джинсы, розовая рубашка, низкий пучок. Каждый день — как предыдущий. Та же скамейка в тени, та же книга (я почти дочитала), тот же лимонад из автомата.
Оскар смотрит на меня уже более открыто. Не прячет взгляд, когда наши глаза встречаются. Не отводит его в сторону, делая вид, что смотрел на что-то другое. Он смотрит — прямо, спокойно, без намёка на игру. И улыбается — чуть-чуть, уголками губ, но мне хватает. Мне хватает этой крошечной улыбки, чтобы весь день внутри цвело что-то тёплое. Непонятное. Страшное.
Ландо, проходя мимо, шепчет Кэт: «Что происходит между ними?» Я слышу — краем уха, но делаю вид, что нет. Кэт пожимает плечами — я знаю этот жест. Он значит: «ничего, пока». Или: «я не знаю, но боюсь спрашивать». Или: «посмотрим, чем это кончится».
Она всё замечает. Кэт всегда всё замечает. Она видит, как я смотрю на Оскара, когда он не видит. Как мои пальцы сжимают книгу, когда он проходит мимо. Как я дышу чаще, когда он рядом. Она видит — и молчит. Не потому что не хочет говорить. Потому что знает: я не готова. Или потому что боится услышать ответ.
Вечером. Я дома.
Лежу на кровати, смотрю на фотографию в телефоне. Ту, что сделала тайком, пока Оскар не видел. Вафельный стаканчик, немного подтаявший, моя рука с браслетом — тем самым, который папа подарил на восемнадцатилетие. Фоном — его колено в джинсах. Не лицо. Просто — присутствие. Доказательство, что он был рядом.
«Это игра, — шепчу я в пустоту комнаты. — Только игра. Ничего больше».
Но сердцу всё равно. Оно не слушает мои рациональные доводы. Оно не знает, что такое «план» и «цель» и «не влюбись». Оно просто колотится где-то в груди, когда я вспоминаю, как он протянул мне мороженое. Как сказал: «Чтобы ты не грустила».
Потому что никто никогда не покупал мне мороженое «чтобы я не грустила». Никогда.
Папа покупал подарки — дорогие, блестящие, с бриллиантами. Кэт покупала вино — чтобы мы напились и забылись. Мужчины оплачивали ужины в ресторанах, покупали букеты и украшения— в обмен на ночь.
Но мороженое «чтобы ты не грустила» — это другое. Это про заботу. Про внимание. Про то, что он заметил меня. Настоящую. Уставшую. Не играющую.
Или играющую — но он всё равно заметил. И ему не всё равно.
Я убираю телефон. Закрываю глаза.
«Осторожно, Алекс, — шепчет внутренний голос. — Ты рискуешь не только проиграть спор. Ты рискуешь проиграть себя».
Но я уже не уверена, что это «риск» — а не то, что должно было случиться с самого начала.
Я засыпаю с этой мыслью. И вижу во сне мороженое, которое тает на моих пальцах. И его руку, которая накрывает мою.
«Не влюбись, — повторяю я во сне. — Не влюбись».
Но поздно.
Уже поздно.
Я просто ещё не готова себе в этом признаться.