МЕЖДУ ЛЬДОМ И СОБОЙ ДРУГИМ: ХРОНИКА ВЫЖИВАНИЯ РАЗУМА

В эту ночь Фролу снилось небо. Но не то бездонное и холодное, что в последние дни дразнило его через трещины льда, обещая свободу, а другое — азартное, наполненное гулом аэродрома и запахом брезента.

Ему снилось, как они с Колькой записались в аэроклуб. Колька грезил морской пехотой, а Фрол пошел с ним за компанию. Перед глазами стоял учебный городок и парашютный трамплин — те самые деревянные ступени. Тогда это была просто обязательная рутина перед главным — перед тем, ради чего они здесь собрались.

Инструктор, сухой поджарый капитан, проводил инструктаж перед тренировкой. Он говорил спокойно, зная, что в мыслях у каждого пацана не эти доски, а настоящая бездна, которая откроется перед ними на высоте двух километров: — Слушайте и запоминайте, если хотите после десантирования ходить на своих двоих. Техника: прыжок выполняется на сведенные вместе и слегка согнутые в коленях ноги. Ступни держим строго параллельно земле. Это база.

Капитан обвел их взглядом и добавил, акцентируя каждое слово: — Группировка — это то, что спасет ваш позвоночник. Сразу после касания земли выполняется перекат через плечо или бок. Это необходимо, чтобы распределить энергию удара и избежать травм.

Они учились падать. Сначала с первой ступени — один метр. Смешно, почти детская высота. Потом со второй — полтора. Удар уже ощутимее, суставы начинают пружинить. И, наконец, третья — два метра. Инструктор объяснял, что это и есть реальность: прыжок с такой высоты точно имитирует скорость приземления на раскрывшемся куполе — те самые пять метров в секунду, которые отделяют удачный прыжок от перелома.

Вся группа будущих парашютистов двигалась по бесконечному кругу. Перед тем как подняться на ступени, нужно было преодолеть полосу из вкопанных автомобильных покрышек. Скакать с колеса на колесо разрешалось только на плотно сведенных ногах — привычка, которая должна была стать инстинктом.

С каждой из ступеней требовалось спрыгнуть трижды: лицом вперед, правым боком и левым. Инструктор безжалостно отстранял тех, кто неловко приземлялся или заваливал перекат. Группа редела на глазах — кто-то уходил по приказу, а кто-то и сам покидал эту изматывающую карусель, не выдержав монотонности и страха.

Они учились складывать парашют — долго, до ломоты в пояснице и саднящих пальцев. Это было совсем не похоже на героический полет. Это была изнурительная работа на коленях в пыльном ангаре. Капитан ходил между рядами брезентовых столов, постукивая стеком по голенищу сапога: — Парашют, мальцы, — это не тряпка. Это ваша страховка от быстрого свидания с землей. Сложишь небрежно — и купол накажет тебя тишиной. Смертельной тишиной за спиной. Каждый сантиметр стропы, каждая складка шелка должны быть вылизаны.

Фрол до мельчайших деталей помнил, как они с Колькой бережно разглаживали белое полотнище. Нужно было уложить камеру, проверить стропы — чтобы ни одного перехлеста. Колька тогда пыхтел, вытирая пот со лба, и шептал: «Слушай, Фрол, это ж как хирургия. Ошибся на палец — и всё, амба».

Именно тогда Фрол понял простую истину: твоя жизнь зависит не от удачи, а от того, насколько честно ты сделал черновую работу. Эту въедливость, эту привычку проверять каждый узел он перенес и сюда, в ледяную трещину. Теперь, вырубая ступени, он чувствовал ту же самую ответственность. Каждая ступень — это как правильно уложенная стропа. Если она сколется под ногой, если он поленится вырубить нужный угол «зацепа» — тишина за спиной станет реальностью.

— Не спеши, — прошептал он сам себе, вытирая иней с бровей. — Укладывай аккуратно. Ступень за ступенью. Помнишь, как капитан учил? Тщательность — это и есть жизнь.

Но одно дело — спрыгивать с двухметрового трамплина на песок, и совсем другое — стоять у открытого обреза люка на высоте двух тысяч метров.

Во сне Фрол кожей чувствовал этот момент: рев двигателя «Аннушки», бьющий в лицо ледяной поток воздуха и ослепительную, пугающую синеву под ногами. Там, за порогом самолета, не было опоры — только два километра пустой, зовущей бездны. Внутри всё сжималось в ледяной ком, дыхание перехватывало от первобытного ужаса. Инстинкт самосохранения орал, впиваясь когтями в плечи.

Именно в те секунды, когда сирена давала сигнал к прыжку, он вспоминал слова отца: — Смел не тот, кто не боится, Фрол. Не боятся ничего только дураки. Смелый — это тот, кто может свой страх оседлать и заставить работать на себя.

И Фрол седлал его. Он делал шаг в никуда, отдаваясь гравитации. Летел и считал положенные секунды: «Двадцать один, двадцать два, двадцать три!» Рывок кольца. Удар по плечам раскрывшимися стропами. И следом за ним — благословенная тишина рабочего купола. Когда ноги четко отрабатывали касание земли и перекат, его захлестывала горячая, звенящая гордость. Он смог. Он снова оказался сильнее своего животного инстинкта.

Фрол проснулся до сигнала будильника. В полной темноте ощупью выбрался из спальника, оделся, встал. Тело ныло от усталости, точно после тех изматывающих тренировок. Но когда он прошёл к краю тоннеля и ударил ледорубом — всё пришло в движение. Ледяные осколки осыпались градом на лицо, щёки обожгло холодом. В голове всё еще пульсировало отцовское напутствие.

Рабочий день начался. Сегодня его ступени вели не вниз, а вверх. Страх больше не сковывал его — он стал его топливом.

Фрол продолжал вырубать ступени. Каждую — основательно, без спешки, с нужным уклоном внутрь. Просторные, надёжные, они должны были выдержать не только вес, но и удары — ведь, стоя на нижней, он с силой бил ледорубом в лёд над собой, вырезая следующую. Лёд был плотный, местами почти синий. Работа шла медленно, но это был единственный путь — его личная лестница в небо.

Перед самым обедом снова прилетел беркут.

Он появился внезапно, с хрипловатым вскриком, и закружил над расселиной. На этот раз в его повадках не было молчаливого превосходства. Птица словно злилась. Кричала, резко махала крыльями, будто укоряла: «Ты ещё жив? Почему? Я хочу тобой накормить моих птенцов!»

Фрол вскинул голову, прищурился.

Беркут. Огромный, почти сказочный. Парил, раскинув крылья, как живой символ силы. Ловил потоки. Скользил по ним, почти не двигаясь. Лапы сжаты. Шея вытянута. Он смотрел вниз. Прямо на него.

Фрол не шевелился. Он знал: беркут видит. Он умён. Он различает — жив ты или мёртв. Сильный — или обречённый.

Он сидел, прижавшись к ледяной стенке, обессиленный, заросший, весь покрытый инеем, который превратил его одежду в белую чешую. Он и сам сейчас был как зверь, загнанный, придавленный холодом, застрявший в скальной расщелине. Хорошая находка. Свежая. Ещё дышит. Можно забрать птенцам.

Птица зависла почти неподвижно, поймав мощный термик, и медленно начала опускаться, будто проверяя: насколько он живой?

Фрол выдохнул — коротко, почти со смехом.

— Прости, друг, — хрипло прошептал он. — Я пока не корм. Пока я ещё сражаюсь.

Беркут сделал ещё один круг — широкий, осторожный. Затем поднялся чуть выше, поймал новый поток и медленно скрылся за ледяным скатом.

Фрол долго смотрел в просвет. Воздух двигался. Лёд тихо потрескивал. Внутри поднималась странная ясность.

Свет есть. Окно есть. Там, наверху — не просто небо. Там — жизнь.

Обед был скудным: вчерашняя овсянка, которую он разболтал в кружке с крепким сладким чаем. Он ел сидя, не торопясь, провожая взглядом беркута, уходящего в высоту, прочь. Холодная еда не задевала его — он давно научился подавлять чувства, когда дело касалось комфорта. Завтрашнее утро было его ближайшим ориентиром. Раз в три дня в его суровом графике случались горячая каша и чай. Это нехитрое торжество было не просто едой, а топливом для воли, помогавшим не дать душе заиндеветь окончательно.

После короткого отдыха вернулся к работе. Рубил лёд до темноты. Сегодня получилось вырубить девять ступеней. Лучше, чем вчера — но до цели ещё далеко. По расчётам, впереди ещё минимум тридцать шесть, а может, все сорок ступеней. Значит, ещё два полных дня работы, если не хуже. Он понимал: торопиться нельзя. Лучше надёжно, иначе одна ошибка — и всё.

Когда закончил, сел. Сидел долго, молча. Не ел. Просто смотрел в стену.

Слишком много пота. Одежда в спине влажная, пах поднимается, зудит кожа под мышками, под воротом. Сильный запах тела, немытый ни разу за много дней. И в голове — пустота.

Он вздохнул. Поднялся. Всё сам, всё по шагам.

Зажёг горелку. Поставил кипятить воду — две кружки, как обычно. Пока грелась, готовил: разложил сухую одежду, приготовил старую, но чистую салфетку, достал мыло. Обычное мыло, белое, гладкое, пахнущее домом. Странно, что оно ещё пахнет.

Когда вода остыла до терпимой, сел на коврик.

Начал с ног — смыл грязь, пот, соль. Кожа на пятках потрескалась. Пальцы в мелких ссадинах. Потом пах — аккуратно, сдержанно. Там чувствовался запах телесный, звериный. Подмышки. Живот. Грудь.

Осторожно — шею. И в самом конце — лицо. Долго тёр виски и лоб, пока не появилось ощущение чистоты, почти детской.

Он весь дрожал. От холода и от странной нежности к себе.

Обтёрся насухо полотенцем, бережно. Не торопясь.

На запястьях — мыльный запах. Тёплый, домашний.

Он провёл пальцами по коже и на секунду представил, что это не он — что это заботливые руки.

Фрол закрыл глаза. Слишком сильно стучало сердце.

Короткие, скупые движения: оделся, сел. Пил горячий сладкий чай, вглядываясь в лёд перед собой. И в тот лед, что сковал его изнутри.

Мысли ускользали, но одна держалась упорно: даже когда он вылезет — это ещё не спасение. Чтобы дойти до лагеря самому, нужно будет отдохнуть, восстановиться. И дождаться два хороших дня погоды. Иначе — зря всё.

Он закрыл глаза, чувствуя, как сердце замедляется. Лёд над головой сиял отблесками налобника, как потолок из стекла. И где-то там, в темнеющем небе, возможно, снова кружил беркут — раздражённый, нетерпеливый.

Фрол улыбнулся краешком губ.

— Подожди, не дождёшься.

Записал в блокнот:

День 25

 Любушка, пишу тебе и вдруг так ясно помню, как ты засыпаешь, уткнувшись носом мне в шею. 

Слышала бы ты, как ночью хрустит лёд под собственной тяжестью... Огромный он, Люба, и живой. Дышит, ворочается. Но ты не бойся за меня — я тоже живой. И я упрямее этого льда.

Проснулся сегодня сам, даже будильник не ждал. Тело ноет, кости гудят, но это уже как старое приветствие, привычно стало. Умываюсь теперь по-особенному: первый удар ледоруба, и ледяная крошка в лицо. Бодрит лучше любого кофе, честное слово.

Весь день на ступенях. Делаю их на совесть: широкие, надежные, с наклоном внутрь. Стою на нижней, а над собой рублю следующую — и так шаг за шагом. Работа тяжелая, медленная, но верная.

Опять прилетал мой «старый знакомый» беркут. Знаешь, он сегодня не просто парил, он орал на меня. Натурально злился. Бесит его, Люба, что я не стал его обедом, что шевелюсь и лезу вверх. Иногда загляну ему в глаза — страшно, врать не буду, он ведь умеет ждать. Но и я умею. Посмотрим, кто кого пересидит.

Обед у меня сегодня был скромный: холодная каша да сладкий чай. Зато завтра устрою себе пир — горячее, раз в три дня положено. А сегодня у меня «банный день», если можно так назвать обтирание снегом. Сплошные праздники у твоего Фрола, видишь?

Сегодня одолел девять ступеней. Это личный рекорд. Посчитал — всего их нужно штук сорок, не меньше. Значит, еще пару дней такой работы. Главное сейчас — не сорваться в спешку. Здесь спешка — это смерть, а лед любит только точность.

Я понимаю, Люба: выбраться наверх — это только половина дела. Надо будет набраться сил и поймать окно в погоде хотя бы на два дня. Без него не дойду, гора не пустит. Но я дождусь. Ты только жди и ты.

Твой Фрол.