День 7. ТЕНЬ КИТА - ПАМЯТЬ О СЕБЕ
Проснувшись, как обычно, по будильнику на своих командирских наручных часах, почти с закрытыми глазами Фрол проходил к крайней точке своего рукотворного ледового тоннеля и окончательно просыпался после нескольких ударов ледорубом и получения по лицу градом ледовых осколков.
Его тело послушно и методично рубило лед, став частью механизма, но мысли, не скованные теснотой туннеля, блуждали в ярких фантазиях и глубоких колодцах воспоминаний.
Это воспоминание было таким ярким, что Фрол почти перестал слышать тюканье ледоруба. Вместо него в ушах стоял рокот мощных двигателей экскурсионного катера и восторженный писк детей, которые вцепились в его куртку, когда судно качнуло на пологой океанской волне.
Капитан катера, загорелый старик с лицом, иссеченным морщинами, как старая карта, не просто управлял штурвалом — он вел их в иную реальность. Его голос, усиленный мегафоном, перекрывал шум ветра, превращая обычную прогулку в посвящение в тайны океана.
— Глядите в оба, ребятки! — гремел капитан. — Мы сейчас на пути великанов. Вы думаете, это просто рыбы? Нет, это наши дальние родственники, которые когда-то, как и мы, ходили по земле на четырех ногах, напоминая огромных гиппопотамов. Но море соблазнило их, и они вернулись в колыбель, став самыми большими теплокровными хозяевами планеты!
Фрол помнил, как катер замер, и в этот момент прямо по курсу из воды вырвался фонтан пара.
— Слышите этот свист? — продолжал капитан. — Это китовое дыхало. У них всё не как у нас. Они вдыхают и выдыхают почти одновременно — молниеносно и эффективно, обновляя девяносто процентов воздуха в легких за секунду! Синий кит за один этот миг заглатывает две тысячи литров воздуха. А потом — клапан закрывается герметично, и гигант уходит в бездну, где может не дышать до двух часов.
В этот момент иссиня-черная спина кита показалась совсем рядом с бортом. Дети ахнули, обдатые облаком водяной пыли. Фрол коснулся их голов, чувствуя, как они дрожат от восторга.
— Не бойтесь, он вас слышит! — подмигнул капитан. — У них нет ушей в нашем понимании, они слышат нижней челюстью. И если этот парень захочет, он крикнет так, что его услышат сородичи за шестнадцать тысяч километров. Синий кит — самый громогласный житель Земли, его голос мощнее реактивного самолета. А посмотрите на его хвост, когда он начнет погружаться! Видите эти шрамы и пятна? Это его паспорт. Хвост кита уникален, как отпечатки ваших пальцев, второго такого во всем океане не найти.
Катер слегка качнуло, когда кит ударил хвостом по воде, словно прощаясь.
— Видите, какой он спокойный? — голос капитана стал мягче. — Киты — существа преданные. Они выбирают партнера один раз и на всю жизнь. И рождаются они в теплых водах, выходя на свет хвостом вперед, чтобы сразу начать движение. Мать кормит китенка молоком густым, как зубная паста — жирным, питательным, чтобы малыш рос быстрее всех на свете. А папа-кит всегда рядом, охраняет семью.
Фрол вспомнил, как капитан рассказывал о зубатых кашалотах, способных нырять на четыре километра за гигантскими кальмарами, и об усатых китах, что фильтруют океан сквозь роговые пластины, как через огромное сито. Он говорил о том, что киты почти не спят — всего по пятнадцать минут, зависая в воде коллективно, хвостами вниз, чтобы в любой момент успеть всплыть и сделать тот самый живительный вдох.
Фрол и сам сейчас напоминал такого кита, застывшего в ледяном колодце, где каждый глоток воздуха был на счету.
Очередной удар ледоруба о ледяную стену окатил лицо горстью ледяных крошек и вырвал Фрола из воспоминаний. Он тяжело дышал, и его собственный выдох в узком туннеле на миг показался ему похожим на тот мощный фонтан китового дыхала.
Он стоял здесь, во льдах, один, но в его памяти всё еще звучал голос капитана и плескались в бездонном синем океане тени великанов, которые могут прожить больше ста лет, не зная ни границ, ни стен.
Его собственное прерывистое дыхание, белесыми толчками вырывающееся в холод, стало мостиком к новому видению. Этот свистящий пар в луче фонаря вдруг потеплел, напитался запахом соли и серы, и образы воды сменились жаром земли. Перед глазами поплыли гейзеры: яростные фонтаны, вырывающиеся из-под земли с хриплым свистом.
Пар окутывал всё вокруг, смешиваясь с едкими серными клубами, и почва под ногами казалась живой, мерно дышащей изнутри, словно Фрол стоял на груди спящего титана. Этот низкий, утробный гул, идущий из самых недр, заставлял невольно оторвать взгляд от вибрирующей почвы и поднять его в зенит. Там, прорываясь сквозь серную дымку, величественно возвышался главный страж этих мест — красавец вулкан. Его идеальный конус уходил высоко вверх, где вершина, увенчанная сверкающим белоснежным пиком, резала небо своей острой, безупречной белизной.
В памяти Фрола этот ослепительный свет внезапно обрел резкость, заполнив всё пространство тем далеким, пронзительно-холодным утром.
Погода была ясной и безветренной. Солнце слепило глаза, снег искрился, словно посыпанный сахарной пудрой. Они поднялись на вершину в 8:35.
Гена стоял, смотря на озеро, тайгу, соседние горы и еле различимый в дымке океан. Маленький, в огромной пуховке, с капюшоном, сбившимся на бок. Он щурился, протянул руку и указал вдаль:
— Смотри, Фрол... Вон он, кажется, самый высокий вулкан в мире. Настоящий красавец, да?
Голос был тихий, почти благоговейный, и какой-то... не его. Не смешливый, не торопливый. Будто в нём поселилась внезапная тишина.
Фрол тогда только кивнул. Сам стоял, прищурившись на белую даль. Солнце било в глаза, отражаясь от снега так ярко, что хотелось прикрыться рукой. Он помнил: ветерка не было совсем. Только их дыхание, будто пар из недр Земли, клубилось в прозрачном утреннем воздухе.
Теперь, сидя в ледяной пещере, он вспоминал это молчание на вершине. Оно казалось куда громче, чем все слова, сказанные после. И в нём жила их дружба — такая странная, непохожая, неожиданная. Молчаливая. Но настоящая.
Гена был совсем другим. Осторожный, тревожный. Постоянно что-то проверял — шнурки, крепления, прогноз погоды. Его рюкзак всегда был легче, чем у Фрола, но при этом собран куда основательнее. Он смеялся часто, иногда от неловкости, иногда просто от избытка чувств. Смеялся — и щурился, будто от солнца.
— Надо бы тебе беречь такого друга, — как-то сказала Люба, и Фрол отмахнулся: — Да чего его беречь, он сам осторожный. Он меня бережёт.
Сейчас ему казалось, что он всё перепутал.
Что надо было беречь — не от опасностей, а от себя самого. От своей самоуверенности. От этого глупого чувства, что они успеют спустится до начала лавиноопасного времени. Что всё будет хорошо. Что время есть. В 9:15 они уже начали спускаться по северному склону.
Теперь Гена — как тень кита под водой. Большая, живая, но исчезающая. Теперь — только в памяти. И в этих горах, среди сверкающего льда и звенящей тишины.
Фрол выдохнул, вытер ладонью лицо. Горело от усталости, но он поднялся.
Работа жила в нём, как пульс.
Лёд ждал.
Он снова взял ледоруб. Начал с рассветом, как всегда. Ритм устоялся:
— до завтрака — час работы,
— потом овсянка и чай,
— снова рубка — до полудня,
— короткий обед и короткий послеобеденный отдых,
— снова удары, один за другим...
После ужина Фрол долго сидит, глядя в ледяную стену. Плечо тянет, как старую рану. Пальцы гудят — весь день бил лёд. В теле ломота, в голове тяжёлый гул.
Но — седьмой день.
Он встаёт, как по команде. Медленно, но твёрдо.
Снимает куртку, откидывает спальник, стелет коврик.
Открывает аптечную мыльницу — достаёт кусок мыла, почти целый. Вскипячённую воду льёт в кастрюльку, добавляет холодной — на ощупь, не глядя: всё чётко.
Он замирает на миг, сжимая мыло.
Вспоминается ангар в Мурманске и напарник — мрачный сварщик с лицом в копоти и голосом, будто он с утра полоскал горло ацетоном. Курил, пил чёрный чай, ругался даже во сне.
— Не моешься — крыша поедет. Неважно, сколько воды. Моешься — значит, ты не говно.
С тех пор запомнил. Хоть капля, хоть пар, но, чтобы кожа вспомнила: жива.
Не ради чистоты. Ради памяти о себе.
Семь дней. Пора.
Он раздевается до пояса.
Полотенце — в тёплую воду. Отжать.
Капли скатываются по пальцам.
Мыло в руки.
Натирает влажную ткань — почти по-армейски, без суеты.
Обтирается сверху вниз: грудь — быстро, но не грубо, шея, плечи.
Лицо — бережно, как будто не своё.
Подмышки — с нажимом. Локтевые сгибы, спина, насколько дотянется.
Медленно выдыхает.
Оттирает лоб и уши — будто снимает невидимую маску.
Медленно — сушится другой стороной полотенца.
Потом — ниже пояса.
Штаны спущены. Быстро.
Пах — не пропустить. Бедра, ягодицы, колени.
Ступни — тщательно. Пальцы — один за другим.
Всё — как вахтовый устав.
Обтирается насухо. Присаживается на коврик. Влажное полотенце сушит дыханием и ладонями, как детскую вещь.
Пахнет чистотой. Настоящей, без духов. Просто — телом, мылом и усилием.
Садится в спальник. Не двигается.
Чист.
Устал.
На месте.
Говорит в темноту:
— Фрол Сугробов. Человек. Стоит на ногах.
Слишком красив для загробного мира.
Согреваясь в спальнике, записал в дневник:
День 7
Начал по будильнику. Удар — и проснулся.
Вспоминал вулкан. Гена стоял, будто не он.
Я думал, что берегу его. А теперь думаю — что потерял.
Лёд поддался за день на 40 см.
Снова почувствовал ветер — не здесь, в голове.
Люба пахнет морем и дымом. Этот запах — как пароль от жизни.
Слышал её голос во сне. Смеялась. Я проснулся с её именем на губах.
Значит, живой.
Свет впереди стал мягче.
Завтра — пробиться ещё на полметра.
Сегодня был банный день. Чистое тело и чистое белье. Приятно.
Осталось: еды — на 10 дней. Батарейки — на 5 часов.