III
В ту ночь мне впервые за долгое время не понадобилась трещина на потолке. Я уснула сама, быстро, почти счастливо - если это слово вообще ко мне применимо. Засыпая, я подумала: тюрьма, верхние камеры, хлеб и корпия. Подвалы запрещены. Но ведь и она не вечно будет в подвале. Дознание закончится - и до суда её переведут наверх, к обычным узникам, ждать приговора.
Надо только, чтобы перевели. Надо узнать - когда.
Ужин у Уитфилдов - это двенадцать персон, три перемены блюд и разговор, который движется по кругу, как карусель: урожай, цены на лес, крыша, Бостон, погода - и снова урожай. Преподобный любит собирать у себя «узкий круг» - то есть всех, кто имеет вес, и миссис Уитфилд потом неделю рассказывает, кто что ел.
Собирались мы в шесть. С пяти я сидела перед зеркалом, и Хэтти укладывала мне волосы - теперь я звала её по имени, и она каждый раз чуть вздрагивала, как будто её окликнули на улице чужого города.
- Серое, мадам? - спросила она у шкафа.
- Серое, - сказала я. Он велел серое - будет серое. Серое так серое. В сером у меня глаза делаются никакие, но кому за тем столом мои глаза.
Сэмюэль зашёл за мной без четверти шесть - уже одетый, чёрное сукно, белейший ворот. Встал за моей спиной, посмотрел на меня в зеркало. Мы хорошо смотримся в зеркалах, наша пара. Зеркала - наш парадный портрет, в них не видно ничего, кроме поверхности.
- Жемчуг, - сказал он.
Хэтти подала шкатулку. Он сам вынул нить - свадебный жемчуг, его подарок, я ношу его по большим дням - и сам надел мне на шею. Руки у него были прохладные, и застёжку он нашёл сразу, не возясь, он всё делает сразу. А потом, уже застегнув, провёл большим пальцем по моей шее сзади, вдоль позвонков, сверху вниз - медленно, почти нежно. У любого мужа это была бы ласка. У моего это была опись: позвонки на месте, всё цело, имущество готово к выезду. По коже у меня пошли мурашки, и я ненавидела эти мурашки, потому что они не разбирают - им что ласка, что опись, кожа глупа, кожу не воспитаешь, как ни старайся.
- Готова, - сказал он не мне, а зеркалу, и подал руку.
В экипаже он был разговорчив - по его меркам: сообщил, кто будет за столом. Доусоны, Хаммонды, доктор Праут с женой, какой-то торговый гость из Салема. Перечислял - и к каждому имени прилагал по одной фразе, как ярлык к склянке: Доусон к третьей перемене делается громок, мадам Праут будет говорить о своих нервах, салемский гость будет набиваться в дело - не слушать. Я кивала. Меня всегда поражало, как он видит людей: насквозь, без усилия, как смотрят сквозь чистое стекло. Все, кроме... нет, и я не исключение. Просто я - стекло, которое он давно рассмотрел и поставил в раму.
- А ты, - сказал он вдруг, уже у самых ворот Уитфилдов, - нынче будешь говорить с миссис Хаммонд про ваше попечение. Громко не говори, но и не шепчись. Пусть слышат, что дело идёт. Доусону, если спросит, отвечай: «всё с ведома моего мужа». Запомнила?
- Всё с ведома моего мужа, - повторила я.
- Умница. - И добавил, глядя в окно: - Из тебя вышел бы недурной секретарь, Элизабет. Жаль, что ты женщина.
Вот, держите, полюбуйтесь: комплимент. Самый настоящий, других не бывает. Он даже не понял, что сказал, - а я потом полвечера вертела в голове это «жаль, что ты женщина», как вертят занозистую щепку. Он умеет хвалить только так - отняв в конце. Дать конфету и тут же, не со зла, а по устройству руки, сжать кулак.
У крыльца он вышел первым и подал мне руку - и с этой секунды начался спектакль. Я говорила вам: в гостях мой муж - это отдельный человек. Он снял с моих плеч накидку сам, не доверив лакею, и у миссис Уитфилд сделалось такое лицо, какое бывает у женщин при виде чужого внимательного мужа, - короткий голод, тут же запертый на ключ. Нас усадили, как сажают лучшую пару, - на виду.
Стол у Уитфилдов держат строго: сначала суп и общая беседа о благе колонии, к рыбе дозволяются городские новости, к жаркому - всё подряд. Я сидела между хозяином и доктором Праутом, Сэмюэль - напротив, через стол, и весь вечер я была у него перед глазами, как страница перед чтецом.
- А скажите, миссис Кроули, - преподобный наклонился ко мне ещё на супе, сияя, - правда ли, что ваше новое попечение - это вы и придумали? Миссис Хаммонд третьего дня обмолвилась...
Вот так, с порога. Я не донесла ложку и улыбнулась на дюйм.
- Миссис Хаммонд слишком добра. Я разве что сказала вслух то, что носилось в воздухе. Близится суд, город смотрит на нас... Всё делалось с ведома моего мужа, разумеется.
- Разумеется, разумеется! - преподобный просиял ещё шире и повернулся к Сэмюэлю: - Какова, а? Другие жёны просят новые ленты, а ваша просит дозволения носить хлеб узникам!
- Моя жена не просит, - сказал Сэмюэль, и на четверть секунды стол притих, потому что никто не понял тона. Он выдержал ровно эту четверть секунды - он и паузы кроит по мерке - и закончил: - Моя жена знает, что я не отказываю ей в благочестивых желаниях. Просить приходится жёнам, чьи мужья скупы на доброе.
Стол выдохнул и заулыбался. Тост, ещё тост. А я улыбалась со всеми и переводила с его языка на человеческий, я ведь присяжный толмач этого языка: моя жена не просит - у моей жены нет своей воли; не отказываю в благочестивых желаниях - все её желания проходят мою таможню. Он сказал чистую правду, а получил восхищение всего стола. Это его главный фокус, я не устаю на него дивиться: он никогда не лжёт. Он говорит правду так, что она работает ложью, - и наоборот.
К рыбе мадам Праут, как и было обещано, завела о нервах, а оттуда - о страхах: ах, эти аресты, ах, она теперь не спит, а правда ли, что ведьма наводила порчу через коровье молоко? А миссис Доусон, понизив голос: а правда ли, что у неё нашли восковую куклу? А салемский гость, со знанием дела: у них в Салеме, дескать, тоже неспокойно, и тамошние говорят...
- Господа, - Сэмюэль поднял ладонь, негромко, и карусель встала. - За этим столом дамы. И дело под судом. Я расскажу одно, и на том закроем: всё, что надлежало найти, - найдено. Всё, что надлежит свершиться, - свершится. В свой срок и по закону. А срок... - он повернул бокал за ножку, посмотрел вино на свет, - впрочем, об этом после, с судьёй.
И - представляете - после этого о ведьме за столом не говорили. Один жест. Я смотрела, как двенадцать взрослых людей послушно повернули свою карусель на цены на лес, и думала: вот его настоящая магия, и никакой магистрат её не расследует. А ещё думала: «об этом после, с судьёй» - значит, срок будет назван сегодня, здесь, за портвейном. Терпение, Элизабет. Айвовое варенье, крыша, лес. Терпение.
За жарким случилось то, ради чего я, собственно, и тяну для вас этот ужин так подробно. Миссис Доусон похвалила моё серое - из вежливости, серое моё хвалить не за что, - и Сэмюэль повернулся ко мне через стол и сказал, глядя, как умеет только он - долго, серьёзно, при всех:
- Моя жена в любом цвете выглядит так, что мне совестно перед остальными мужьями.
Стол умилился. Миссис Уитфилд прижала руки к груди, доктор Праут крякнул одобрительно. А я приняла комплимент, как положено, - ресницы вниз, дюйм улыбки, - и только я одна за этим столом слышала вторую половину фразы, непроизнесённую, потому что я знала, при каких обстоятельствах он в последний раз смотрел на меня так же долго. В любом цвете - это мне, о моей палитре под платьем, о багровом, лиловом и жёлто-зелёном, он ведь художник этой палитры, он расписывался на этом холсте в четверг. Никто не слышал. Это и есть наш брак, если вам нужно его определение: фраза, у которой для двенадцати человек одно дно, а для двоих - второе.
И тут же, не сходя с места, он сделал вторую вещь. Лакей менял тарелки, все задвигались, и Сэмюэль, потянувшись будто бы за солью, накрыл мою руку своей - на столе, на виду, жест из тех, от которых старые дамы вздыхают о своей молодости. Тёплая сцена. Только большой палец его лёг на моё запястье - точно на след собственной хватки, недельной давности, жёлтый уже, под кружевом манжеты, - и надавил. Несильно. С точностью аптекаря. Боль была короткая и глубокая, как укол, и он смотрел мне при этом в глаза нежно - для всех, - и я улыбалась ему нежно - для всех, - и понимала: он проверяет. Печать на месте? На месте. Бумага помнит, чья она? Помнит.
Вот вам приятно и больно в одном движении. Кожа моя - глупая кожа - отозвалась на тепло его ладони, а кость под кожей - на палец. И весь стол любовался нашей нежностью, и какая-нибудь миссис Праут думала, верно: уметь же надо - четыре года в браке и так смотрят друг на друга. Умеем, мадам. Нам ли не уметь.
Раньше - признаюсь, был такой год - я жила от крохи до крохи. Подал накидку: может быть. Комплимент: может быть. Я складывала эти крошки, как нищенка, и пыталась испечь хлеб. А в тот вечер я сидела с его рукой на своей и поймала себя на странном: мне было всё равно. Крошки те же, рука та же - а нищенка ушла. Сидела другая женщина, кивала в нужных местах, улыбалась на дюйм, а думала про корзины, корпию и общие камеры. Я даже испугалась - привычно, по-старому: заметит. Но он не заметил. Печать поставлена - кто же перечитывает бумагу.
К десерту Доусон, добравшийся до нужного градуса, изволил пошутить. Повернулся ко мне всем корпусом и громко, на весь стол:
- А что, миссис Кроули, тюремное попечение - это нынче модно? Дамам наскучили подсвечники? Глядишь, через год запроситесь заседать в магистрате - то-то мы наработаем!
Стол хохотнул. Я уже опускала ресницы - у меня на такие шутки ресницы опускаются сами, как у куклы, - и тут Сэмюэль поставил бокал.
Негромко. Но я знаю этот звук. Этот звук означает, что в комнате сейчас переставят мебель.
- Объясните мне вашу мысль, Доусон, - сказал он. - Я, должно быть, отстал от остроумия. Попечение одобрено кафедрой. Им занимаются жёны двенадцати первых семейств - ваша, к слову, тоже записана, я видел лист. Моя жена отдаёт этому время, которое могла бы тратить на пустяки. Что именно здесь смешно? Растолкуйте, я охотно посмеюсь с вами.
Тишина встала такая, что слышно было, как у миссис Праут поют нервы. Судья - судья, на минуточку, второй человек в городе - побагровел, замахал руками: шутка, дружеская шутка, он безмерно уважает, и миссис Кроули, и начинание, и... - и спрятался в бокал, как в нору.
- Я так и думал, что шутка, - сказал мой муж любезно и вернулся к десерту. Мебель встала на место.
А у меня - вот стыдная правда, обещала же честность - внутри дрогнуло. На полсекунды. Старая нищенка высунулась из угла со своей сумой: смотри, смотри, он заступился, при всех, за тебя... Я взяла её за шиворот и посадила обратно. Дура ты, сказала я ей. Посмотри на его лицо: разве так выглядят, когда защищают? Так выглядят, когда чужой пнул твою лошадь. «Ваша жена, к слову, тоже записана» - слышала? Он не меня поднял - он Доусона посадил, на глазах у стола, за то, что тот посмел тронуть его вещь своей шуткой. Это не щит. Это табличка «частное владение, нарушители будут».
Но полсекунды были, не отнимешь. И я честно записываю их в протокол - потому что из таких полсекунд, если их копить года четыре, и состоит та яма, в которой я живу. Он знает про эти полсекунды, вот что я вам скажу. Он их выдаёт, как жалованье, - ровно столько, чтобы не разбежалась прислуга.
Потом дамы перешли в гостиную, мужчины сгрудились у дальнего конца стола с портвейном, и началась самая полезная часть вечера. Я сидела с миссис Уитфилд у чайного столика, хвалила айвовое варенье, выпрашивала рецепт - а сама держала ухо по портвейновому ветру. Я умею щебетать и слушать в разные стороны: четыре года ужинов, господа, это школа.
- ...так что раньше Михайлова дня не соберёмся, - гудел Доусон, восстановивший и цвет, и громкость. - Окружная сессия, ничего не попишешь. Я писал в Бостон, просил прислать Стоутона или кого из его людей. Такие дела надобно решать весомо, чтобы потом не говорили, будто мы тут самоуправствуем...
- Месяц. - Голос Сэмюэля, ровный. - Дознание окончено, бумаги готовы. Месяц она будет просто занимать камеру.
- Ну, ей-то торопиться некуда! - хохотнул салемский гость, и угол посмеялся.
- Кстати, переведите её из подвала. - Доусон, деловито. - Раз дознание окончено - нечего ей там. Бостонские любят, чтобы всё в порядке: бумаги в порядке, узница в порядке. Наверх, в общие, под замок, и кормить. Суд должен судить ведьму, а не тень от ведьмы.
- Распоряжусь, - сказал мой муж со скукой, и разговор уехал на цены на лес.
- ...и непременно дольки айвы прежде проварить в сиропе отдельно, - говорила мне миссис Уитфилд, - иначе будут жёсткие, душенька, запомните: отдельно!
- Отдельно, - повторила я. - Непременно запишу.
А внутри у меня стучало в такт, как маятник: месяц - наверх - месяц - наверх. Суд не раньше Михайлова дня. Её переведут в общие камеры. Туда, куда дважды в неделю приходит с корзинами тюремное попечение комитета. Целый месяц, господа. Боже мой, целый месяц.
В экипаже на обратном пути он был молчалив и доволен - я различаю его довольство в темноте, по дыханию, у меня на него все приборы. Подсаживая меня, удержал мою руку на мгновение дольше нужного.
- Ты сегодня была хороша, - сказал он. - Тиха и хороша.
- Спасибо, - сказала я.
Дома, отстёгивая жемчуг, он снова провёл пальцем по моей шее - опись имущества по возвращении, всё доехало в целости. А я стояла смирно и думала, что он прав, сам не зная как: я была тиха и хороша, я везла под лифом целый месяц, и месяц этот тикал. Будь мой муж чуть менее уверен, что бумага не перечитывает сама себя, - он бы услышал.
Порядок - это не привычка. Порядок - это вера, единственная из всех, что ни разу меня не подвела.
Вечер пятницы я заканчиваю, как заканчиваю всякий вечер: четверть часа в кабинете, журнал, перо. Записи я веду двадцать два года, с одиннадцати лет, и за двадцать два года не пропустил ни дня. В журнале нет ничего, что нельзя было бы показать магистрату: даты, дела, суммы, имена. Всё прочее держу там, где держал всегда, - в голове. Голова надёжнее бумаги. Бумагу можно прочесть.
Ужин у Уитфилда. Доусон подтвердил: сессия не раньше Михайлова дня, писано в Бостон Стоутону. Узницу перевести наверх - распорядиться в понедельник.
Перо остановилось само, на четвёртой строке, которую я собирался писать. Я просидел над ней дольше, чем сижу над целым журнальным днём, и в конце концов отложил перо, не записав. Четвёртая строка - о жене. К ней вернусь. Сначала надо понять, почему рука не пишет, а рука у меня не останавливается просто так. Рука - механизм проверенный.
Свеча тёплая, дом тих. Разберём.
За ужином Доусон шутил о жене и комитете, и я поставил его на место - это в порядке вещей и записи не требует. Не в порядке другое. Когда я ставил его на место, я смотрел на жену. Она опускала ресницы - правильно, по выучке, как опускала их четыре года. И на середине этого движения, на долю мгновения, лицо у неё сделалось такое, какого я не заказывал. Не страх, не благодарность - эти я знаю в её исполнении наизусть, сам ставил. Это было лицо человека, который что-то взвесил и убрал на место. Спокойная работа ума за опущенными ресницами. Долю мгновения - и снова дюйм улыбки, и снова безупречно.
Вот из-за этой доли мгновения перо и встало. Потому что я уже видел однажды такое лицо - давно, и не на взрослом. Я видел его в зеркале, когда мне было семь лет.
Раз воспоминание пришло само - употреблю его в дело. Память, как и всё прочее, должна работать.
Мне было семь, когда умерла мать. Ноябрь, мокрый снег, воск и талая вода, отец в чёрном читает над гробом так, что у соседок дрожат подбородки. Отец был проповедником прихода - вторым, не первым, и это «вторым» сидело в нём занозой всю жизнь. Мне полагалось плакать.
Я не плакал. Не крепился - мальчики постарше крепятся, я видел: сжатый рот, дрожь, борьба. Во мне не происходило борьбы. Я стоял и смотрел на лица с ясным, спокойным любопытством: тётка Мэри глотает горе, как рыба; соседка Гудвин плачет легко и охотно, ей нравится плакать на людях; у отца скорбь выходит порциями, между стихами, и порции отмерены верно. Я смотрел и запоминал. В ту минуту я понял вещь, которая определила всё дальнейшее: то, что у других делается само, мне придётся делать руками.
И сделал. Подошёл к гробу, положил ладонь на край, опустил голову, подержал плечи, как держала их тётка Мэри, - не вполне так, на детскую мерку. По комнате прошёл вздох. «Ангельская душа», - сказала соседка Гудвин и заплакала ещё охотнее. Вечером отец впервые за месяц положил руку мне на голову.
Так я узнал своё ремесло - настоящее, не то, что в бумагах. Люди полагают, что чувства нельзя подделать. Неправда. Чувства - единственное, что подделывается безупречно, ибо проверить их нечем: всякий судит по себе, а себе всякий верит. С тех пор я не встретил человека, который отличил бы мою работу от того, что у него делается само.
Но в семь лет, у гроба, между «понял» и «сделал» была щель - мгновение, когда я стоял с опущенной головой и взвешивал, как именно подержать плечи. Снаружи - скорбящий ребёнок. Внутри - спокойная работа ума. Если бы в той комнате нашёлся часовщик, он увидел бы у мальчика то самое лицо.