Давай дружить?

Первое января начиналось в Бомбее лениво. Город, всю ночь встречавший Новый год криками, музыкой, фейерверками и автомобильными гудками, наконец, позволил себе выдохнуть.

В доме Тануджи на кухне звякала посуда, в гостиной лежали раскрытые журналы, на полках теснились книги, сценарии и кассеты, а в воздухе стоял крепкий запах кофе, смешанный с ароматом бумаги, дерева и знакомых духов хозяйки дома.

Время, когда она сама проводила дни на съемочных площадках, осталось позади. Теперь ее жизнь принадлежала дочерям. Тануджа наблюдала, как младшая Таниша только начинает искать свое место в мире, а старшая, Каджол, стремительно прокладывает себе дорогу в кино.

Сценарии, встречи, съемочные графики, переговоры с продюсерами и режиссерами — все это в той или иной степени проходило через нее. Она редко выставляла свою роль напоказ и предпочитала оставаться в тени, но многие решения, определявшие карьеру Каджол, рождались именно за этим семейным столом.

Для публики Каджол была стремительно восходящей молодой звездой, для матери же она по-прежнему оставалась той самой несносной девчонкой, которую по утрам приходилось уговаривать убрать локти со стола, отложить книгу и нормально позавтракать.

Каджол открыла глаза и несколько секунд лежала, глядя на светлую полоску солнца, растянувшуюся по потолку. После десяти часов сна она чувствовала себя великолепно. Голова была ясной, тело легким, а настроение таким хорошим, что хотелось немедленно вскочить с кровати и что-нибудь делать. Или ничего не делать — это тоже казалось отличной идеей.

Она довольно потянулась, перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, наслаждаясь последними минутами утренней лени. За окном начинался новый год, но эта мысль не вызывала у нее ни волнения, ни желания строить какие-то планы. Ей недавно исполнилось восемнадцать, и будущее казалось чем-то настолько огромным и далеким, что задумываться о нем сейчас было просто смешно.

Сегодня были съемки. Ну и отлично. Завтра тоже будут какие-нибудь съемки, или фотосессия, или встреча, или что-нибудь еще. Какая разница? Жизнь ведь интересная именно потому, что не требует слишком серьезного отношения к себе.

С этой мыслью она вскочила с кровати и направилась на кухню, уже заранее чувствуя запах кофе и предвкушая очередную утреннюю перепалку с матерью. По пути вдруг резко сменила направление и вместо кухни распахнула дверь комнаты Таниши.

Младшая сестра мирно спала, завернувшись в одеяло с головой.

— Подъем!

Не тратя времени на уговоры, Каджол одним движением стащила с нее одеяло.

— А-а-а! — возмущенно завопила Таниша, тут же пытаясь ухватиться за ускользающую ткань. — Каджол! Отстань!

— Вставай!

— Ма-а-а-ам! — немедленно закричала Таниша на весь дом. — Ну скажи ей!

Из дальнего конца коридора тут же донесся голос Тануджи:

— Каджол, отстань от сестры!

— Я ничего не делаю! — крикнула в ответ Каджол и, хохоча, отскочила к двери, размахивая одеялом как победным знаменем.

— Каджо-о-ол!

Таниша села на кровати, растрепанная, сонная и совершенно несчастная.

— Ты ужасный человек.

Смеясь, Каджол бросила одеяло обратно на кровать и увернулась от подушки, полетевшей ей вслед. Через секунду она исчезла в коридоре, оставив за собой привычный утренний хаос. Босиком прошлепала по коридору, собрала волосы в небрежный хвост и направилась на кухню, где на столе уже стоял завтрак и лежала книга.

Каджол уселась на стул, подогнув под себя ногу, и сразу уткнулась в роман. Она читала даже во время еды, особенно во время еды: тост исчез, потом второй, затем омлет, а страницы переворачивались быстрее, чем работала вилка.

Тануджа появилась в дверях с чашкой кофе, несколько секунд наблюдала за дочерью, потом покачала головой.

— Ты можешь хотя бы за столом сидеть нормально?

Каджол даже не подняла глаз.

— Угу.

— И убери колено со стола.

— Угу.

Колено осталось на месте. Тануджа вздохнула.

— Ты вообще меня слушаешь?

— Конечно.

— Что я сказала?

Каджол перевернула страницу.

— Что у меня ужасные манеры.

— Они действительно ужасные.

— Тогда зачем повторять очевидное?

Тануджа закатила глаза. Этот спор они вели уже лет десять, и никто не собирался сдаваться. Она отпила кофе.

— К съемкам готова?

— Маааам, — Каджол подняла на нее свои огромные глаза, лучащиеся дерзостью. — Ну конечно!

— Текст выучила?

— Зачем? Слова сами придут, когда я увижу камеру.

На самом деле ей никогда не приходилось часами зубрить диалоги. Достаточно было один или два раза внимательно прочитать сцену, и слова сами раскладывались по местам где-то в памяти.

— Твой партнер страшный трудоголик, судя по тому, что про него говорят.

Каджол фыркнула и отмахнулась.

— И что мне до этого? Мы приходим туда делать свою работу. Он делает свою, я — свою. И, между прочим, пока я прекрасно с ней справляюсь. Разве нет?

Тануджа внимательно посмотрела на дочь поверх чашки.

— Твоя самоуверенность когда-нибудь тебя погубит.

— Или очень далеко приведет, — без тени сомнения парировала Каджол.

Тануджа только усмехнулась и вернулась к своим записям.

— Передай от меня привет Аббасу и Мустану. И скажи, что я желаю удачи их фильму, хоть идея и рискованная.

Каджол театрально застонала.

— Мама...

— Что?

— Ну, ты же знаешь, что я не хочу, чтобы меня постоянно связывали с вами.

— Это обычная вежливость.

Она отложила вилку и посмотрела на мать уже без улыбки.

— Для тебя, а для меня это сразу «дочь Тануджи пришла». И прошу, не приезжай на съемки. Я справлюсь сама.

Несколько секунд Тануджа молча смотрела на дочь. Упрямство было семейной чертой, и сейчас она видела перед собой собственное отражение двадцатилетней давности.

— Хорошо, — наконец сказала она.

Улыбка мгновенно вернулась на лицо Каджол.

— Спасибо, — прежде чем Тануджа успела ответить, она быстро наклонилась, чмокнула мать в щеку и тут же вскочила из-за стола.

— Эй!

— Люблю тебя тоже, — уже на ходу бросила Каджол и исчезла в коридоре.

Через двадцать минут она стояла у зеркала в прихожей. Сборы заняли ровно столько времени, сколько было необходимо: никакого долгого сидения перед зеркалом и никаких сложных ритуалов. Немного крема, капля блеска для губ — и этого было вполне достаточно.

На ней были джинсы, старая удобная рубашка и кроссовки, а волосы, как обычно, жили собственной жизнью и явно не собирались подчиняться никаким расческам.

Тануджа окинула дочь взглядом.

— Выглядишь как хулиганка.

Каджол довольно улыбнулась, схватила ключи от машины и, подбросив их в воздух, ловко поймала на лету.

— И не гони! — крикнула ей вслед мать.

— Я никогда не гоняю!

Каджол только рассмеялась в ответ, махнула рукой и выскочила за дверь. Сбежав по ступенькам, пересекла двор и направилась к своей Maruti 1000, припаркованной у ворот. Машину ей подарил отец на восемнадцатилетие, и с тех пор она обожала проводить время за рулем.

Возможно, для кого-то это была просто машина, но для Каджол она означала свободу, возможность самой выбирать маршрут, время и скорость, не зависеть от чужих планов.

Она провела ладонью по теплому капоту, открыла дверь и скользнула на водительское сиденье. Двигатель мягко заурчал, радио ожило легким шорохом помех, а затем из динамиков полилась одна из тех западных песен, что в начале девяностых стремительно завоевывали индийские радиостанции. Что-то легкое, модное, с гитарным проигрышем и припевом, который намертво застревал в голове после первого же прослушивания.

Каджол сразу начала подпевать, отбивая ритм пальцами по рулю. Машина плавно выехала со двора на почти пустую улицу, залитую мягким утренним солнцем. Впереди была студия, первый съемочный день и встреча с людьми, о которых говорила мать.

А где-то в другом конце города начиналось совсем другое утро...