Глава 5
Мери
Я не помню, как закончилось интервью. Честно. В памяти остались лишь обрывки: слепящий свет софитов, ровный голос журналиста, лицо отца напротив — его холодный взгляд, его безупречное спокойствие. Помню, как он назначил матч. Помню собственное сердце, которое колотилось где-то в горле, грозясь вырваться наружу. А всё остальное словно растворилось в шуме камер, в гуле голосов, в этом бесконечном мелькании огней — стёрлось, как плохо проявленная плёнка.
Запись закончилась. Красная лампочка на камере погасла, и этот тихий, почти незаметный переход из «эфира» в «реальность» прозвучал оглушительно. Кто-то из операторов сразу начал складывать оборудование, щёлкали застёжки кейсов, кто-то сворачивал кабели. Журналисты оживились, заговорили разом, перебивая друг друга. В студии снова появилась обычная рабочая суета — шумная, деловитая, равнодушная к тому, что только что перевернулось в чьей-то жизни.
Только я всё ещё сидела в кресле. Неподвижно. Будто тело забыло, как вставать, как двигаться, как возвращаться в мир, где нет камер и вопросов, бьющих точно в цель.
Матч.
Через шесть недель.
Настоящий матч. С командой моего отца. На глазах у всей страны.
Осознание накрыло не во время интервью. Не тогда, когда он это сказал, а сейчас. Постепенно, медленно, как огромная волна, которая сначала кажется далёкой точкой на горизонте, а потом обрушивается всей своей тяжестью.
Я поднялась только тогда, когда кто-то из ассистентов вежливо, но настойчиво попросил освободить площадку. Ноги казались чужими — тяжёлыми, непослушными, будто я шла по вязкому песку.
За кулисами меня ждали Лиам и Райан. Райан увидел меня первым и буквально подпрыгнул, будто под ним сработала пружина.
— Ты это сделала! — он схватил меня за плечи, тряхнул слегка, не от злости, а от переполнявшего его восторга. — Ты это реально сделала!
Я моргнула, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Что именно?
— Что именно?! — он посмотрел на меня так, словно я только что спросила, какой сегодня день, будто мир вокруг был очевиден, а я единственная не замечала фейерверков. — Ты только что бросила вызов самой известной футбольной команде штата!
— Вообще-то это он назначил матч.
— После того, как ты загнала его в угол!
— Райан...
— Нет, серьёзно! — он рассмеялся, и его смех прозвучал как глоток свежего воздуха посреди всей этой духоты. — Ты видела его лицо?
— Я вообще ничего не видела.
— А я видел! — его глаза горели. — Это было великолепно.
Я невольно улыбнулась. Совсем немного, краешком губ, но эта улыбка была настоящей.
Лиам всё это время молчал. Стоял рядом, наблюдал. Спокойный, собранный, будто единственный, кто не потерял голову в этом вихре эмоций.
Именно поэтому я посмотрела на него. Потому что знала: если Райан сейчас живёт на адреналине, то Лиам уже всё просчитал, взвесил, оценил шансы и понял, сколько работы предстоит впереди.
— Что? — спросила я, почти боясь услышать ответ.
— Это будет сложно, — сказал он ровно, без пафоса, без попыток меня приободрить красивыми словами.
Улыбка сразу погасла. Вот. Именно это мне и нужно было услышать. Правду.
Лиам провёл рукой по затылку, будто сбрасывая напряжение.
— Очень сложно.
— Знаю.
— Теперь давление будет в десять раз сильнее.
— Знаю.
— И журналисты нас не отпустят.
Я невесело усмехнулась.
— Тоже знаю.
Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых громких словах.
И тут мой телефон завибрировал.
Раз. Второй. Третий.
Экран вспыхнул, разрываясь от уведомлений.
Спонсоры.
Я даже не удивилась. Это было неизбежно, как прилив.
— Поднимай, — сказал Райан.
— Не хочу.
— Поднимай.
Я тяжело выдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и нажала кнопку ответа.
— Мери!
В трубке сразу раздались возбуждённые голоса. Слишком громкие, слишком счастливые, слишком энергичные для человека, который только что пережил эмоциональное землетрясение.
— Это невероятно!
— Ты видела цифры эфира?
— Мы сейчас получаем сотни запросов!
— Это настоящий успех!
Я поморщилась, будто от резкого света.
— Рада за вас.
Кажется, мой тон их совсем не смутил. Они продолжали говорить, не замечая или не желая замечать, что я не разделяю их восторга.
— С завтрашнего дня начинаем подготовку.
Я нахмурилась.
— Что?
— Подготовку к матчу.
Слово прозвучало настолько буднично, словно речь шла о пикнике или прогулке в парке.
— Уже?
— Конечно. До игры шесть недель. Именно поэтому нельзя терять ни дня.
Я закрыла глаза.
Шесть недель.
Когда отец произнёс эту цифру, она казалась огромной, почти бесконечной. Теперь вдруг показалась пугающе маленькой. Крошечным отрезком времени, в который нужно вместить невозможное.
— Завтра утром у вас встреча с аналитиками. Потом пресс-конференция. Потом обсуждение тренировочного графика. Потом...
Я перестала слушать. Потому что телефон снова завибрировал.
Уведомление из Instagram.
Потом ещё одно. И ещё.
Я автоматически открыла приложение. Сотни новых подписчиков. Десятки сообщений. Сотни комментариев.
Палец случайно остановился на одном из них.
«Жду ваш матч.»
«Удачи, Мери.»
«Покажите им.»
Я перечитала несколько сообщений. Самые обычные комментарии. От совершенно незнакомых людей. Но почему-то именно они подействовали сильнее, чем все слова спонсоров. Сильнее, чем восторг Райана. Сильнее, чем заголовки новостей.
Потому что впервые за весь день я вдруг поняла одну простую вещь. Теперь это уже не только моя история.
Люди действительно будут смотреть этот матч. Ждать его, верить в нас. Или смеяться над нами. Но они будут смотреть.
Я медленно убрала телефон.
— Что там? — спросил Райан.
Я посмотрела сначала на него. Потом на Лиама. И неожиданно почувствовала, как внутри снова начинает разгораться тот самый знакомый огонь — тот, что не даёт сдаться, даже когда всё кажется безнадёжным.
Страх никуда не исчез. Паника тоже. Но рядом с ними появилось кое-что ещё. Предвкушение. Острое, почти болезненное, но такое нужное.
— Кажется..., — я глубоко вдохнула, и воздух наконец-то стал легче. — Кажется, всё только начинается.
***
Дом встретил нас светом. Тёплым, живым, уютным. Тем самым светом, который всегда был виден издалека и почему-то каждый раз заставлял меня чувствовать себя спокойнее, будто говорил: «Здесь ты в безопасности».
Едва мы вошли внутрь, из кухни донёсся знакомый голос Кети.
— Наконец-то!
Через секунду она появилась в дверном проёме, вытирая руки кухонным полотенцем. И сразу улыбнулась. Так искренне, будто я только что выиграла чемпионат мира.
— Я видела интервью.
О нет. Я обречённо прикрыла глаза.
— Мам, только не начинай, — простонал Райан, закатывая глаза, но в его голосе не было настоящего недовольства.
— Почему это? — возмутилась Кети, уперев руки в бока. — Я горжусь ею.
И прежде чем я успела что-то сказать, она подошла и крепко обняла меня. Совершенно по-матерински. Без пафоса. Без громких слов. Просто обняла, прижала к себе, давая понять, что здесь меня принимают любой — усталой, растерянной, напуганной, сильной.
— Ты молодец, — тихо сказала она мне на ухо.
Я почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло — как будто прорвалась плотина, сдерживавшая эмоции весь этот долгий день. Но я не заплакала. Просто крепче прижалась к ней на секунду.
— Спасибо, — прошептала я.
— Идёмте есть, пока всё не остыло.
— Вот это уже моя любимая часть вечера, — оживился Райан, мгновенно переключаясь с драмы на самое важное.
— Твоя любимая часть любого вечера связана с едой, — заметил Лиам, но уголки его губ чуть приподнялись в лёгкой усмешке.
— Потому что я мудрый человек.
— Потому что ты обжора.
— Завидуй молча.
Кети закатила глаза, но в её взгляде читалась нежность.
— Оба за стол.
— Да, мэм.
— Да, мэм.
Их синхронный ответ заставил меня рассмеяться — искренне, от души, впервые за весь этот бесконечный день.
Стол был накрыт так, словно сегодня отмечали праздник. Запечённое мясо, картофель, свежие овощи, домашний хлеб, лимонад, какие-то рулетики. И огромный яблочный пирог, который явно появился не просто так.
— Кети... — начала я, чувствуя, как к горлу подступает комок.
— Даже не начинай, — строго перебила она, но тут же смягчилась, улыбнувшись. — Не начинай.
Я улыбнулась. Лиам тихо усмехнулся рядом.
Кажется, спорить с его матерью было бесполезно. Да и не хотелось. В этот момент мне просто хотелось сидеть за этим столом, есть горячую еду и чувствовать, что рядом есть люди, которые не дадут упасть.
Во время ужина Райан без остановки рассказывал о реакции команды на интервью. Его истории лились бурной рекой: половина была изрядно преувеличена, вторая — откровенно выдумана, причём с такой убеждённостью, что даже я на секунду начинала верить. Но никто даже не пытался его остановить. Особенно бабушка. Она только фыркала каждые несколько минут, качая головой с видом человека, который знает правду лучше всех.
— Врёт.
— Немного приукрашиваю.
— Врёт.
— Художника каждый понимает по-своему.
— Болтун.
— Любимый болтун.
— Кто тебе такое сказал?
— Ты.
— Никогда.
Лиам тихо рассмеялся — негромко, сдержанно, но в этом смехе слышалось тепло. И я поймала себя на том, что просто смотрю на них. На эту семью, на их привычные перепалки, в которых нет ни злости, ни желания задеть. На лёгкость, с которой они существовали рядом друг с другом, будто все шероховатости давно притёрлись, став частью общего рисунка.
Странно. Когда-то я думала, что семья обязательно должна быть идеальной — тихой, безупречной, где все говорят правильные слова и не повышают голос. Теперь я понимала, что настоящая семья — это когда тебя любят даже тогда, когда ты споришь, ошибаешься или раздражаешь всех вокруг. Когда тебя принимают вместе с твоими несовершенствами, словно они — не изъян, а ещё одна деталь, без которой картина была бы неполной.
Позже Райан и Лиам ушли наверх. Бабушка отправилась смотреть свой сериал, привычно ворча, что «в нынешних фильмах никто не умеет играть». А мы с Кети остались на кухне вдвоём.
Я собирала тарелки со стола, а она загружала посудомоечную машину. За окном уже окончательно стемнело, и город растворился в густой темноте, лишь редкие огоньки фонарей мерцали вдалеке. Дом постепенно затихал, сбрасывая дневную суету, и в этой тишине слышалось что-то успокаивающее — будто сам воздух становился мягче, плотнее, надёжнее.
— Ты сегодня была очень красивой на интервью, — неожиданно сказала Кети.
Я улыбнулась, чуть смущённо, будто комплимент был чем-то неуместным в этот вечер.
— Спасибо.
— Хотя выглядела так, будто хочешь кого-нибудь убить.
Я рассмеялась — коротко, но искренне.
— Возможно.
— Особенно своего отца.
Я ничего не ответила. Слова застряли где-то в горле, слишком тяжёлые, чтобы их произносить. Кети понимающе кивнула. Будто и не ждала ответа, будто ей было достаточно просто дать мне знать, что она всё видит и не осуждает.
Несколько минут мы молча убирали посуду. Движения были привычными, почти механическими, но в этой рутине тоже было своё утешение. Потом она вдруг улыбнулась своим мыслям, будто вспомнила что-то давно забытое, но дорогое.
— Знаешь, Лиам в детстве был ужасным ребёнком.
Я недоверчиво посмотрела на неё.
— Не верю.
— Потому что не видела его в семь лет.
— И что он делал?
— Однажды решил, что сможет прыгнуть с крыши сарая с зонтиком.
Я замерла, чашка чуть не выскользнула из пальцев.
— Что?
— Он был абсолютно уверен, что полетит. Серьёзно. Стоял там, смотрел вниз с таким видом, будто уже видел себя парящим над двором.
Я уже смеялась, не в силах сдержать улыбку.
— Нет.
— Да.
— И что произошло?
— Он упал в кусты. Прямо в самую гущу шиповника.
— Господи...
— После чего заявил, что проблема была в зонтике. Что тот оказался недостаточно большим. Или недостаточно прочным. Не помню точно. Но суть была именно в этом — не в его идее, а в несовершенстве аксессуара.
Я закрыла лицо ладонью, смех рвался наружу, смешиваясь с каким-то тёплым, почти детским восторгом.
— Это объясняет очень многое.
— Правда?
— Очень многое. Теперь я понимаю, откуда у него эта уверенность в самых безумных планах.
Кети засмеялась, и звук её смеха был таким уютным, таким домашним, что на секунду мне показалось, будто я всегда была частью этого дома.
— Райан, конечно, тоже был тем ещё подарком.
— Даже не сомневаюсь.
— Однажды они решили устроить футбольный матч прямо в гостиной.
— И?
— Новый телевизор прожил ровно четыре минуты.
Я уже едва могла дышать от смеха, слёзы выступили на глазах.
— Они были кошмаром.
— А сейчас?
— Сейчас стали выше. И, кажется, чуть умнее. Хотя не уверена.
Мы обе рассмеялись, и этот смех был как глоток свежего воздуха после долгого, тяжёлого дня.
Потом вдруг стало тихо. Не та тишина, которая давит, а та, что обволакивает, даёт пространство для чего-то важного. Кети закрыла дверцу посудомоечной машины и посмотрела на меня внимательнее. По-настоящему внимательно, так, будто видела не только моё лицо, но и всё, что пряталось за ним.
— Можно сказать тебе кое-что?
Я кивнула.
— Конечно.
Она несколько секунд молчала, будто подбирала слова, стараясь не расплескать их по дороге. А потом мягко улыбнулась.
— Мне нравится видеть вас вместе.
Я почувствовала, как сердце неожиданно сбилось с ритма, пропустив один удар, а потом забившись быстрее.
— Кети...
— Нет, дай договорить.
Я послушно замолчала, сжав пальцы на краю столешницы, будто эта твёрдая поверхность могла удержать меня, не дать рассыпаться от этих слов.
— Я давно не видела Лиама таким.
Моя улыбка медленно исчезла, уступая место чему-то более глубокому, более уязвимому.
— Каким?
— Счастливым.
Эти слова прозвучали очень просто. Без пафоса, без лишних украшений. Но почему-то ударили прямо в сердце, отозвавшись там долгим, тягучим эхом.
— Он всегда был хорошим человеком. Всегда заботился обо всех вокруг. Но после ухода отца слишком быстро повзрослел. Взял на себя столько, сколько не должен был нести мальчик его возраста.
Я молча слушала, чувствуя, как внутри что-то сжимается от боли за него, от понимания того, сколько он вынес в одиночку.
— А потом появилась ты.
На секунду в кухне снова стало тихо. Даже шум улицы за окном будто приглушился, давая этим словам прозвучать в полной тишине.
— И впервые за долгое время я увидела, как он начал жить не только ради других. Как будто в нём снова проснулся тот мальчишка, который верил, что может летать с зонтиком, только теперь эта вера стала чем-то большим — не наивной мечтой, а настоящей надеждой.
Я почувствовала, как предательски защипало глаза. Хотелось отвернуться, спрятать эту внезапную уязвимость, но я не смогла.
— Кети...
Она улыбнулась ещё теплее, будто хотела обнять меня одними только словами.
— Ты очень дорога ему, Мери.
Господи.
Я больше не могла смотреть ей в глаза. Потому что внезапно стало слишком больно. И слишком тепло одновременно — как будто меня одновременно обожгло и согрело, и я не знала, как с этим справиться.
— И ты нравишься мне.
Я подняла голову, встретившись с её взглядом, в котором не было ни осуждения, ни жалости, только искренность.
— Правда?
— Конечно, — она выглядела искренне удивлённой, будто для неё это было очевидно, будто вопрос даже не должен был возникнуть. — Я рада, что именно ты оказалась рядом с моим сыном.
Что-то внутри меня окончательно дрогнуло. Сломалось. Или наоборот — собралось заново. Я сама не поняла. В следующий момент я просто шагнула вперёд и обняла её. Крепко, не думая, не анализируя, не взвешивая слова. Просто потому что вдруг очень захотелось, чтобы кто-то держал меня, пока весь мир кружится вокруг.
Кети замерла всего на секунду — будто не ожидала, но тут же обняла меня в ответ. Так же крепко. Так же тепло. И в этот момент что-то внутри болезненно сжалось, а потом распустилось, как цветок, пробившийся сквозь асфальт.
Потому что это ощущение было знакомым. До невозможности знакомым. Так меня когда-то обнимала мама — крепко, уверенно, так, что казалось, будто никакая буря не сможет меня достать. И впервые за много лет воспоминание о ней не принесло боль. Только тепло. Чистое, светлое, настоящее.
Я закрыла глаза. И позволила себе просто постоять так ещё немного, впитывая это чувство, позволяя ему залечить те трещины, о которых я даже не подозревала.
***
Мягкий свет на кухне остался позади, тёплый и уютный, будто хранил в себе все те слова, которые мы только что сказали друг другу.
Я ещё чувствовала на себе тепло объятий Кети, когда поднялась на второй этаж. Оно не исчезало, а тянулось за мной, как невидимый шлейф, согревая даже в прохладном воздухе коридора.
Сердце до сих пор странно щемило — то ли от усталости, то ли от переполнявших меня эмоций, то ли от того, что за один день я получила больше тепла, чем за долгие месяцы. Слишком много эмоций для одного дня. Слишком много доброты — такой простой, такой бесхитростной, но от этого ещё более ценной.
Именно поэтому я не сразу заметила Лиама. Он сидел на верхней ступеньке лестницы, облокотившись локтями о колени, слегка ссутулившись, будто пытался стать незаметным. Но в нём всегда было что-то, что притягивало взгляд — не броскость, а внутренняя сила, которая не нуждалась в демонстрации.
Будто ждал.
Увидев меня, он поднял голову, и в его глазах мелькнуло облегчение, которое он тут же спрятал за привычной полуулыбкой.
— Ну наконец-то.
Я остановилась, ухватившись за перила, будто они могли удержать меня от того, чтобы не броситься к нему и не рассказать всё сразу — и про разговор с Кети, и про то, как эти слова перевернули что-то внутри, и про страх перед матчем, и про надежду, которая вдруг вспыхнула ярче прежнего.
— Что?
— Я уже начал думать, что мама решила тебя удочерить.
Несмотря на усталость, я рассмеялась — тихо, но искренне, и этот смех прозвучал как маленькая победа над всем тем напряжением, что копилось во мне весь день.
— Возможно, так и произошло.
— Отлично. Тогда Райан официально становится твоей проблемой.
— Эй! — донеслось снизу возмущённое.
Мы одновременно посмотрели через перила. Райан стоял внизу, уперев руки в бока, с таким видом, будто его только что несправедливо обвинили в чём-то серьёзном.
— Я всё слышу!
— Именно поэтому я и говорил громко, — невозмутимо ответил Лиам, чуть приподняв бровь, будто оправдывал не громкость, а саму необходимость быть услышанным в этом доме, где каждый голос норовил перекрыть другой.
Снизу донеслось что-то неразборчивое и очень недовольное — Райан явно не собирался сдаваться без боя.
Я снова улыбнулась. В груди вдруг стало чуть легче, будто с каждым этим привычным звуком — ворчанием, спором, смешком — из меня понемногу вытекало напряжение минувшего дня.
Лиам поднялся, легко, без усилия, словно даже усталость была ему не по размеру.
— Пойдём.
— Куда?
— Ко мне.
Я прищурилась, пытаясь скрыть за иронией то, как сильно мне хотелось просто оказаться там, где не нужно ничего решать.
— Звучит подозрительно.
— Фильм.
— А.
Он чуть склонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде тихой уверенности.
— Ты выглядишь так, будто если останешься одна ещё на десять минут, то начнёшь разбирать интервью по словам. И к полуночи дойдёшь до интонации паузы между предложениями.
Я тяжело вздохнула. Потому что он был прав. Как обычно.
— Ладно.
***
Комнату Лиама я увидела впервые. И почему-то ожидала совсем другого. Не беспорядка, нет. Но чего-то более... обычного. Будто у человека, который столько времени проводит в движении, всё должно быть чуть менее упорядоченным, чуть более живым.
На деле всё выглядело почти идеально. Кровать была заправлена так, что казалось, будто её разгладили линейкой. На письменном столе не валялось ни одной лишней вещи — ни смятого чека, ни забытой ручки, ни скомканного листа. Только стопка блокнотов, пара ручек и фотография в простой рамке.
На полках аккуратно стояли книги, спортивные журналы и несколько фотографий — каждая на своём месте, будто часть продуманной композиции.
Мой взгляд сразу зацепился за стену. Грамоты. Медали. Кубки. Много. Очень много. Некоторые выглядели новыми — блестящие, с яркими лентами, будто ещё хранили запах церемонии. Другие явно были получены много лет назад — металл потемнел, ленты выцвели, но каждая награда всё равно держалась гордо, как молчаливое свидетельство пройденного пути.
Рядом висели фотографии команды. На большинстве снимков рядом с Лиамом стоял Райан. Грязные после матчей, счастливые, смеющиеся, с лицами, перепачканными травой и пылью. На одной фотографии Райан вообще висел у брата на спине, пока тот пытался его сбросить, и оба хохотали так, будто весь мир был не более чем поводом для веселья.
— Это шантаж, — заявил Лиам, заметив мой интерес.
— Что?
— Эти фотографии.
— Почему?
— Потому что Райан до сих пор считает себя серьёзным человеком.
Я рассмеялась — тихо, но искренне, и звук этот отозвался в комнате чем-то тёплым, почти домашним.
— И правильно считает.
— Нет.
— Да.
— Ты его плохо знаешь.
Мой взгляд поднялся выше. Над кроватью висела полка с настольными играми. Много. Очень много. Коробки стояли ровными рядами, будто готовились к смотру.
— Подожди, — я повернулась к нему, чувствуя, как любопытство берёт верх. — Ты играешь в настолки?
— Иногда.
— Иногда?
— Когда Райан проигрывает мне в них.
— То есть постоянно?
— Именно.
Я снова рассмеялась. И только сейчас заметила, насколько спокойно мне стало. Будто напряжение последних часов, тяжёлое, колючее, постепенно отпускало, растворяясь в этих простых словах, в этой лёгкой иронии.
Лиам сел на кровать и взял пульт, будто это был не пульт от телевизора, а рычаг, способный переключить реальность.
— Так, — он посмотрел на меня, и в этом взгляде было что-то почти торжественное. — Самый важный вопрос вечера.
— Какой?
— Какой жанр фильмов любит наш директор?
Я села рядом, стараясь не замечать, как близко мы оказались друг к другу, как легко здесь дышалось.
— Комедии.
Он удивлённо поднял брови.
— Серьёзно?
— Что?
— Не знаю.
— Что именно?
— Я почему-то ожидал историческую драму длиной четыре часа. С субтитрами.
— Очень смешно.
— Или документальный фильм про развитие футбола в Европе. С интервью тренеров и статистикой.
Я толкнула его плечом, не сильно, но достаточно, чтобы он понял: шутки пора заканчивать.
— Прекрати.
Он засмеялся — тот самый смех, от которого мне всегда хотелось одновременно улыбнуться и ударить его подушкой.
— Ладно. Комедия так комедия.
Мы начали листать каталог. И довольно быстро выяснилось, что выбрать фильм практически невозможно.
— Нет, — снова сказала я, пока он прокручивал список.
— Почему?
— Там рейтинг слишком низкий.
— Ты серьёзно смотришь на рейтинг?
— Конечно.
— Предательница.
— Что?
— Я думал, мы будем смотреть что-нибудь ужасное и смеяться над тем, насколько оно ужасное.
— Это твой план на вечер?
— Один из лучших.
Минут через десять мы всё ещё ничего не выбрали. Зато успели обсудить половину фильмов, поспорить о том, что считается хорошей комедией, и выяснить, что у Лиама ужасный вкус. По крайней мере, я была в этом уверена. Он — нет.
В какой-то момент я поймала себя на том, что снова смеюсь. По-настоящему. Без усилий. Без необходимости притворяться сильной, собранной, готовой ко всему. Без мыслей об интервью, об отце, о предстоящем матче, о цифрах, сроках и ожиданиях. Просто смеюсь, потому что рядом сидит человек, который каким-то образом делает всё легче.
— Нашёл, — наконец выдохнул Лиам и ткнул в экран с видом человека, который только что выиграл сражение.
— Ты уверен?
— Нет.
— Отлично.
— Но мы уже слишком долго выбираем.
— С этим сложно спорить.
Он включил фильм. Комната погрузилась в мягкий свет экрана, и этот свет будто очертил границы нашего маленького убежища, отделив нас от всего остального мира.
За окном постепенно темнело, небо становилось глубоким, бархатным, усыпанным первыми звёздами. Дом становился тише, но не пустым — напротив, он наполнялся обычными, родными звуками. Где-то внизу ещё слышался голос Райана, смеялась Кети, ворчала бабушка. Простые, тёплые, живые звуки.
И впервые за очень долгое время мне не хотелось быть где-то ещё. Не хотелось прятаться в одиночестве, разбирать свои чувства по полочкам или готовиться к битве. Хотелось просто сидеть здесь, рядом, и позволять себе не быть сильной.
Я даже не заметила момент, когда фильм перестал иметь смысл. В какой-то момент герои ещё о чём-то спорили на экране, потом голоса стали тише, слились в ровный, убаюкивающий фон, а тяжесть последних дней наконец взяла своё.
Последнее, что я почувствовала, — как Лиам осторожно убрал прядь волос с моего лица. Тёплые пальцы скользнули по щеке, едва касаясь кожи. А потом — лёгкое прикосновение губ к виску. Настолько нежное, что я даже не была уверена, произошло ли это на самом деле, или мне просто хотелось, чтобы это было правдой.
После этого меня окончательно унесло в сон.
***
Просыпалась я медленно, будто выплывала из глубины. Сначала почувствовала тепло — не яркое, обжигающее, а мягкое, обволакивающее, словно меня укутали в плед. Потом — мягкость одеяла, его приятную тяжесть. Потом — чей-то ровный, размеренный вдох совсем рядом.
Я не сразу открыла глаза. А когда открыла — несколько секунд просто лежала неподвижно, позволяя себе привыкнуть к этому новому ощущению: я не одна.
Лиам спал рядом. За окном уже начиналось утро. Сквозь занавески пробивался мягкий солнечный свет, заполняя комнату золотистыми полосами, ложась на пол, на кровать, на его лицо.
Во сне он выглядел совсем иначе. Спокойнее. Моложе. Черты лица смягчились, исчезла привычная сосредоточенность, которая почти всегда жила в его взгляде, будто он каждую секунду держал в голове десяток планов и расчётов. Сейчас её не было. И почему-то сейчас он казался ещё красивее — не из-за черт, а из-за этой редкой, почти неуловимой уязвимости, которую он так редко позволял себе показывать.
Я невольно улыбнулась. Наверное, можно было просто тихо встать и уйти, не нарушая этого хрупкого момента. Наверное. Но вместо этого я осталась лежать и рассматривать его.
Смешно. За всё время наших отношений я никогда не делала этого настолько внимательно. Мой взгляд скользнул по линии его подбородка, по лёгкой щетине, по губам, по растрёпанным после сна волосам. А потом совершенно самостоятельно моя рука поднялась вверх.
Я осторожно коснулась его щеки. Провела пальцами по подбородку. Слишком медленно. Слишком внимательно.
И именно в этот момент Лиам открыл глаза.
Я застыла, будто меня поймали за чем-то запретным.
Он моргнул, прогоняя остатки сна. Посмотрел сначала на меня. Потом на мою руку. Потом снова на меня.
И уголки его губ медленно поползли вверх.
— Доброе утро, — хрипло произнёс он, ещё не до конца выбравшись из сна.
Я моментально покраснела — настолько быстро, что даже сама это почувствовала, ощутила, как жар поднимается от шеи к щекам.
— Я...
— Да?
— Ничего.
Он тихо рассмеялся. Тот самый смех, от которого мне всегда хотелось одновременно улыбнуться и ударить его подушкой.
— Конечно.
Я поспешно убрала руку. Но Лиам оказался быстрее. Он поймал меня за запястье и одним движением притянул ближе к себе.
— Лиам...
— М-м?
— Ты ужасный человек.
— Знаю.
Он устроил подбородок у меня на макушке и крепче обнял. Я услышала его сердцебиение — спокойное, ровное, уверенное. И неожиданно поняла, что совсем не хочу вставать.
Похоже, он думал о том же. Несколько минут мы просто лежали молча. Без разговоров. Без планов. Без футбола. Без интервью. Без отцов и спонсоров. Только утро. И тишина.
Наверное, это были самые спокойные минуты за последние месяцы. Но длились они недолго.
Телефон Лиама внезапно завибрировал на тумбочке. Один раз. Второй. Третий. Звук был резким, чужим, будто вторгся туда, где ему не было места.
Он недовольно застонал, будто этот звук физически причинял ему боль.
Я уже начала смеяться — тихо, не в силах сдержать улыбку.
— Не отвечай.
— С удовольствием.
Телефон продолжал вибрировать, настойчиво, безжалостно.
Лиам нехотя потянулся за ним. Посмотрел на экран. И сразу помрачнел, будто увидел не имя контакта, а приговор.
— Кто?
Он тяжело вздохнул.
— Аарон.
— О нет.
— Именно.
Лиам принял вызов.
— Что?
Голос тренера был настолько громким, что я услышала его даже с другого конца комнаты.
— ЖИВО НА ПОЛЕ!
Лиам закрыл глаза, будто пытался спрятаться от этой реальности хотя бы на секунду.
— Доброе утро, тренер.
— Через сорок минут тренировка.
— Вообще-то сейчас...
— Через сорок минут.
— Но...
— Через сорок минут.
После чего Аарон отключился. В комнате повисла тишина — не уютная, как раньше, а напряжённая, будто воздух стал тяжелее.
Я не выдержала первой. И рассмеялась — громко, искренне, потому что иногда только смех помогал справиться с неизбежным.
Лиам посмотрел на телефон так, словно всерьёз рассматривал возможность выбросить его в окно.
— Он испортил идеальное утро.
— Зато теперь я знаю, что Аарон одинаково страшен даже по телефону.
— Поверь, лично ещё хуже.
Я снова засмеялась. А через несколько минут мы уже собирались на тренировку. Потому что даже самые хорошие утра не способны победить Аарона, если он решил начать занятие в восемь.