Моя команда мечты

Телефон не замолкал уже третий день подряд. Я смотрела на экран, на бесконечную череду уведомлений, и чувствовала, как внутри медленно, слой за слоем, нарастает раздражение. Не от звонков, не от мелькания имён и значков — от того, что теперь это стало нормой. Будто моя жизнь превратилась в ленту новостей, которую кто‑то крутит без моего согласия.

— Мери, ты это видела? — голос Райана ворвался в студию без предупреждения, как порыв ветра, который срывает дверь с петель.

Он даже не постучал, как обычно. Просто влетел, глаза горят, пальцы сжимают телефон так, будто он держит не гаджет, а саму удачу.

Я медленно подняла взгляд, стараясь не выдать, насколько меня это всё вымотало.

— Если ты опять про статистику просмотров...

— Мы в трендах, — он протянул телефон, будто это было самое важное доказательство в мире.

Я не хотела смотреть. Честно не хотела. Но всё равно посмотрела. Видео с матча: наш гол, моё лицо на фоне, команда, крики, шум трибун и комментарии — тысячи, десятки тысяч. Цифры плыли перед глазами, холодные и бездушные.

— Нас реально смотрят, — добавил он тише, и в этом «тише» вдруг прозвучало что‑то новое: не только восторг, но и лёгкое недоумение, будто он сам не до конца верил, что это происходит с нами.

Я кивнула, но радости не почувствовала. Вместо неё внутри было странное ощущение, будто я стою на краю обрыва и все вокруг радостно кричат: «Прыгай!», а я не уверена, есть ли внизу вода.

Дверь открылась снова. На этот раз — Лиам.

Я не подняла головы сразу. Сделала вид, что читаю бумаги, что мне критически важно разобрать эту стопку, что если я сейчас посмотрю на него — всё рухнет. Слишком занята, сосредоточена. Слишком... далеко.

Он это заметил. Конечно, заметил. Лиам замечал всё: как я сжимаю ручку, как задерживаю дыхание, как прячу взгляд.

— У нас тренировка через десять минут, — сказал он спокойно, но в этой спокойности чувствовалась натянутая струна.

— Я знаю.

— Ты не пришла вчера.

Я замерла на секунду, пальцы невольно сжали край страницы. Потом медленно перевернула её, будто этот жест мог скрыть всё остальное.

— Была занята.

Пауза. Я почувствовала его взгляд — тяжёлый, слишком внимательный, будто он пытался разглядеть не то, что я показывала, а то, что прятала.

— Мери.

— Лиам, — я почти повторила его тон. Сухо, ровно, без эмоций. И именно поэтому стало хуже: потому что эта пустота в голосе была громче крика.

***

В тот же день пришли они. Спонсоры. Теперь уже не одни, а с документами, с контрактами, с папками, набитыми условиями, и улыбками, которые ничего не значили — просто отработанный жест, как кивок в лифте.

Я стояла напротив них и чувствовала, как воздух в комнате становится плотнее, будто давление медленно росло, сдавливая виски.

— Условия те же, — сказал мужчина в сером костюме, чуть наклонив голову, словно делал нам одолжение, просто находясь здесь. — Контроль состава.

Я медленно подняла взгляд. Смотрела не на бумаги, не на логотипы на папках, а прямо ему в глаза.

— Нет.

Тишина. Она упала между нами, как камень в воду, и круги пошли по комнате.

— Простите? — уточнил он так, будто не расслышал, будто слово «нет» в его мире просто не имело смысла.

— Я сказала — нет, — повторила я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Райан рядом замер, будто его выключили. Джош переглянулся с кем‑то из ребят. Аарон не двигался. Только смотрел: жёстко, внимательно. Как будто ждал этого момента, как будто знал, что рано или поздно он наступит.

— Тогда, боюсь, финансирование невозможно, — спокойно произнёс второй, будто озвучивал прогноз погоды, а не рушил чьи‑то планы.

Я усмехнулась. Коротко, без радости. Без горечи. Просто как констатацию факта.

— Тогда, боюсь, вы пришли зря.

Они ушли, но тишина осталась. И она была хуже их голосов, хуже шуршания бумаг, хуже всех этих «возможно» и «боюсь». Эта тишина звенела, как натянутая проволока.

Позже на поле было странно тихо. Или, точнее, слишком много разных звуков, которые не складывались в привычную мелодию: новые игроки старались выделиться, каждый удар по мячу был чуть резче, каждый крик — чуть громче. Старые — доказывали, что их место никто не займёт. И всё начало трещать. Медленно, почти незаметно. Но я это видела. Чувствовала, как команда, которая ещё недавно была единым организмом, превращается в набор отдельных частей, каждая из которых боится, что её заменят.

***

Лиам подошёл ко мне ближе к концу тренировки. Я знала, что он это сделает. Чувствовала ещё до того, как он оказался рядом — как чувствуешь приближение грозы по тому, как воздух становится тяжелее.

— Ты отказалась от них, — сказал он, не спрашивая, а констатируя.

— Да.

— Почему?

Я резко выдохнула, будто пыталась выпустить вместе с воздухом всё напряжение, которое копилось неделями.

— Потому что это не их команда.

— Это твоя.

Я резко повернулась к нему. В груди что‑то сжалось, горячее и острое.

— Нет, — я ненадолго замолчала, подбирая слова, которые могли бы передать то, что я чувствовала. — Это наша команда.

Он не отвёл взгляд, и от этого стало хуже. В его глазах не было упрёка, но была правда, которую я не хотела слышать.

— Тогда почему ты снова всё решаешь одна?

Я замерла. Потому что он был прав. И я ненавидела это — ненавидела, когда кто‑то видел меня насквозь, когда не получалось спрятаться за решимостью и холодом.

Сзади послышался крик Райана, смех, глухой удар мяча о землю. Жизнь. Обычная, шумная, настоящая. Но между нами было тихо. Слишком тихо. Как будто мы стояли в эпицентре урагана, где внезапно стихает ветер.

Я сделала шаг назад, увеличивая расстояние, которое хоть немного могло вернуть мне контроль.

— Мне нужно работать.

— Мери...

— Лиам, не надо, — произнесла я твёрдо, хотя внутри всё кричало, что мне как раз нужно, чтобы он сказал что‑нибудь, чтобы разрушил эту тишину, чтобы дал мне повод не быть одной.

Я прошла мимо него и почувствовала, как он остался стоять. Не последовал, не попытался удержать — просто смотрел. Я знала это, даже не оборачиваясь.

Позже вечером я сидела в студии. Свет был выключен, только экран ноутбука освещал комнату холодным голубоватым светом, выхватывая из темноты углы, стопки бумаг, забытые чашки. Соцсети снова взорвались. Уведомления сыпались одно за другим, но я не читала. Просто смотрела на мелькающие значки, как на бессмысленный узор.

Телефон завибрировал.

Неизвестный номер.

Я хотела сбросить, честно хотела. Но что‑то внутри — то ли упрямство, то ли глупая надежда, что это кто‑то другой, — заставило меня всё‑таки ответить.

— Мери?

Голос был слишком знакомый. Он ударил по нервам, как резкий звук в тёмной комнате. Я резко выпрямилась, будто кто‑то дёрнул меня за плечи.

— Ты серьёзно? — усмехнулся он в трубке. — Строишь из себя тренера?

Я замерла, чувствуя, как холод ползёт по спине.

— Не начинай.

— Я просто наблюдаю, — пауза, в которой слышалось слишком много невысказанного. — Ты снова в футболе.

— Это не твоё дело.

— Ошибаешься, — голос стал тише, но от этого прозвучал только опаснее. — Это всегда было моё дело.

Я резко сбросила звонок, пальцы дрожали, и я сжала телефон так сильно, что казалось, он вот‑вот треснет.

И только потом я услышала его голос — раньше, чем успела осознать, что он вообще вошёл в студию.

Лиам.

Он всегда двигался так, будто не принадлежал пространству, в которое входил, — словно воздух сам расступался перед ним, не издавая ни звука. Ни скрипа пола, ни шороха двери. Только присутствие. Тяжёлое, спокойное, слишком реальное, чтобы его можно было игнорировать.

Я сжала телефон в ладони чуть сильнее. Не поднимать взгляд. Не сейчас.

Я всё ещё смотрела на экран, хотя там уже давно не было ничего, кроме завершённого вызова и холодной пустоты, которая всегда приходит после чужого голоса.

— Кто это был?

Его вопрос прозвучал ближе, чем должен был. И в этом «ближе» было что‑то опасное. Почти интимное. Как будто он уже стоял не у двери, а совсем рядом, так близко, что я могла бы протянуть руку и коснуться его плеча.

Я заставила себя не реагировать. Пальцы чуть дрогнули, но я удержала их.

— Никто, — вырвалось слишком быстро. Слишком резко. И в тот же момент я поняла, что соврала плохо. Настолько плохо, что даже воздух между нами это почувствовал.

Тишина стала плотной. Не пустой — живой. Такой, в которой каждое слово, которое ты не сказала, звучит громче сказанного.

Я медленно положила телефон на стол. Как будто это могло скрыть правду.

— Мери.

Одно слово. Спокойное, но в нём уже было всё: внимание, ожидание и то самое упрямое терпение, которое не оставляет тебе шансов спрятаться.

Я закрыла глаза на секунду — словно пыталась стряхнуть с себя этот звонок, этот голос, эту внезапную тяжесть, которая навалилась разом. А потом всё‑таки посмотрела на него.

Лиам стоял у входа в студию, не делая ни шага назад, ни шага вперёд. И от этого было ещё хуже: он не давил, не вторгался, просто оставался там, где я не могла его не видеть. Как якорь в шторм — не спасал, но давал точку, за которую можно держаться, даже если ты не хочешь держаться ни за что.

— Не хочу об этом говорить, — тихо сказала я.

Слишком тихо для того, чтобы это действительно стало ответом. Слова прозвучали как просьба, а не как запрет.

Он не отступил, и в этом было что‑то раздражающе спокойное — будто он знал, что тишина сильнее любых слов, и был готов её выдержать.

— Мери, — снова позвал он. Чуть твёрже, глубже. Как будто уже чувствовал, что я сейчас сломаюсь, и не собирался отворачиваться в этот момент.

Я резко выдохнула, чувствуя, как внутри лопается натянутая струна. Не выдержу этой паузы. Не смогу держать всё в себе ещё хоть минуту.

— Это был... мой бывший, — сказала я наконец.

И тут же пожалела. Признание вырвалось само, минуя все барьеры, которые я выстраивала неделями, месяцами, годами. Оно сорвалось с языка, как камень с обрыва — и теперь уже не вернуть.

Тишина изменилась. Стала другой. Тяжелее. Будто в неё упало что‑то плотное, осязаемое, и теперь она давила на плечи.

Я опустила взгляд в стол, туда, где бумаги и чертежи вдруг показались единственным безопасным местом в мире. Линии, схемы, пометки — всё это было простым, понятным, без подтекстов.

Я чувствовала его реакцию, даже не глядя, и это было почти хуже слов. Потому что теперь между нами появилось что‑то третье — невидимое, но очень живое. Тень прошлого, которая легла между нами и изменила свет.

Я думала, он задаст ещё вопросы или уйдёт. Или скажет что‑то привычное, спокойное, рациональное — как он всегда умел. Но он молчал слишком долго. И когда я наконец подняла взгляд, он уже изменился. Я увидела это сразу — в том, как он смотрел на меня. Слишком прямо, честно. Слишком без привычной дистанции, за которую я обычно могла спрятаться.

— Мне это не нравится, — сказал он наконец.

Тихо, но так, что от этих слов стало невозможно сделать вид, что ничего не происходит. Я усмехнулась — нервно, почти бессмысленно, как смеются, когда хочется заплакать.

— Это не тебе решать.

— Я и не решаю, — спокойно ответил он, не пытаясь спорить, не пытаясь доказать свою правоту.

Пауза. Он сделал шаг ближе. И теперь расстояние между нами стало слишком маленьким, чтобы его можно было игнорировать. Оно превратилось в пространство, где каждое движение ощущалось кожей.

— Но мне не нравится, что кто‑то снова приходит в твою жизнь так, будто имеет на это право, — произнёс он глухо, и в его голосе прозвучало не собственничество, а что‑то другое — то, что пугало меня сильнее.

Я резко подняла голову.

— «Снова»?

Он на секунду замолчал. Будто понял, что сказал лишнее, но отступать не стал.

— Ты постоянно закрываешься, — тихо добавил он. — И каждый раз, когда кто‑то подходит ближе, ты делаешь вид, что ничего не чувствуешь.

У меня перехватило дыхание. Потому что это было слишком близко к правде. Слишком точно. Как если бы он взял и снял слой за слоем все мои защиты, не прилагая усилий.

Я хотела ответить. Резко, холодно. Как обычно. Но слова почему‑то не пришли. Только тишина и его взгляд, который не отпускал.

— Я не хочу быть ещё одним человеком, которого ты вычеркнешь, — сказал он тише, и эти слова ударили не по гордости, а по чему‑то гораздо более хрупкому.

И вот тогда что‑то внутри меня сдвинулось. Почти незаметно, но необратимо. Я посмотрела на него дольше, чем должна была. И впервые за долгое время не отвела взгляд сразу.

Лиам сделал шаг назад. Очень медленно. Как будто уже решил уйти.

— Ладно, — выдохнул он. — Я понял.

И развернулся. Просто. Без драмы, без лишних слов. И от этого стало неожиданно страшно. Потому что я вдруг поняла, что он действительно уйдёт. И не вернётся, пока я сама не позову.

Я резко поднялась со стула, чуть не опрокинув его.

— Лиам.

Он остановился. Не оборачиваясь. Плечи напряжены, руки сжаты в кулаки, будто он удерживал себя от того, чтобы не сделать что‑то — не развернуться, не подойти, не сказать слишком много.

— Не уходи, — сказала я тише, чем хотела. Слова прозвучали почти как шёпот, но в этой тишине они прозвучали громче крика.

Пауза. Долгая, звенящая. И всё же он медленно повернулся. И в этот момент я увидела его по‑настоящему — не спокойного, не уверенного, а такого же потерянного, как и я. В его глазах не было упрёка, только ожидание, которое было почти болезненным.

— Зачем? — тихо спросил он.

И это было хуже любого давления. Потому что у меня не было готового ответа. Никаких заготовленных фраз, никаких объяснений, которые звучали бы разумно.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. И впервые в жизни честность оказалась сильнее страха.

— Потому что... — голос дрогнул, и я не стала прятать эту дрожь. — Потому что я не хочу, чтобы ты уходил.

Он замер, а потом сделал шаг обратно. Очень медленно, будто боялся спугнуть этот момент. И теперь уже не было ни студии, ни города за окном, ни прошлого разговора, ни бывшего, который всё ещё где‑то там существовал. Не было ни контрактов, ни команды, ни споров.

Была только тишина между нами и расстояние, которое исчезало с каждым его шагом.

— Мери... — выдохнул он, и в этом имени прозвучало столько всего, что оно стало почти молитвой.

Я не дала ему закончить. Потому что если он сейчас скажет что‑то правильное, рациональное, безопасное — всё разрушится. И я сделала шаг вперёд сама. Слишком быстро. Слишком честно. И в следующую секунду расстояния между нами уже не осталось вовсе.

— Мери... если я останусь, я перестану делать вид, что мне всё равно, — тихо произнёс он, давая мне последний шанс отступить.

Я резко вдохнула, потому что именно этого и боялась. И именно этого хотела.

— Я тоже не могу делать вид, — тихо сказала я, позволяя правде наконец прозвучать.

Пауза. Секунда. Две. И мир будто перестал двигаться. Время зависло, как кадр в замедленной съёмке.

— Что? — почти шёпотом спросил он, словно боялся спугнуть эти слова.

Я сглотнула. Слишком поздно отступать.

— Я тоже... чувствую это, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза.

Его взгляд изменился мгновенно. Как будто что‑то внутри него сломалось и собралось заново одновременно. В нём появилось что‑то новое — не спокойствие, а готовность принять то, что сейчас происходит.

— Скажи ещё раз, — тихо попросил он.

Я выдохнула, и впервые за всё время не отвела взгляд.

— Я к тебе не равнодушна, Лиам.

Эти слова повисли в воздухе — и вдруг всё стало проще. И одновременно сложнее, потому что с них слетала последняя завеса, за которой можно было прятаться.

Этого оказалось достаточно.

Он сделал шаг вперёд, и расстояние между нами исчезло так же быстро, как и все наши сомнения, все «а вдруг», все «может быть, не стоит». Его руки коснулись моего лица — осторожно, почти неуверенно, будто он всё ещё боялся, что это может исчезнуть, раствориться, как утренний туман от первого луча солнца.

— Я думал, что ты никогда не скажешь это, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала такая искренность, что у меня внутри что-то тихо дрогнуло.

— Я тоже, — призналась я, и сама удивилась, насколько легко это прозвучало. Без тяжести, без попытки защититься.

И в следующую секунду он меня поцеловал. Не резко, не сдержанно, не как будто проверял, можно ли. А так, будто всё, что он копил внутри, наконец перестало иметь значение — осталось только это мгновение, только я, только мы.

Я закрыла глаза и впервые за долгое время мне не хотелось думать. Не хотелось раскладывать чувства по полочкам, анализировать, бояться, просчитывать варианты. Только чувствовать — тепло его рук, его дыхание, ритм, который вдруг совпал с моим.

Когда мы отстранились, он всё ещё не отпускал меня. Держал так, будто боялся, что если разожмёт пальцы, я снова стану недосягаемой.

— Мери...

— М? — я чуть улыбнулась, не открывая глаз, просто чтобы продлить эту секунду.

Он усмехнулся — тихо, почти неверяще, как человек, который долго шёл к чему-то и теперь не верит, что дошёл.

— Я в тебя влюбился с первого взгляда.

Я замерла. Мир будто на долю секунды остановился, чтобы я успела это услышать.

Он продолжил, не отводя взгляда:

— Просто очень долго делал вид, что это не так.

Тишина снова накрыла комнату, но теперь она была другой — не тяжёлой, не давящей, а мягкой, уютной, словно укутывала нас, защищая от всего, что осталось снаружи.

Я слегка улыбнулась, чувствуя, как внутри всё наконец встаёт на своё место, как будто долго звеневшая струна наконец нашла нужный тон.

— Ты ужасно долго до этого доходил, Лиам.

Он тихо рассмеялся и снова притянул меня ближе, так, что я почувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, честно.

— Я же говорил, что я торможу в важных вещах.

И в этот раз я уже не отступила.

***

Офис спонсоров оказался слишком светлым, правильным, чужим. Слишком стерильным, будто здесь не заключали сделки, а ставили штампы на готовые решения.

Стеклянные стены, идеально ровные линии, запах дорогого кофе и бумаги, которая уже заранее подписана кем-то другим — оставалось только поставить подпись там, где покажут.

Я стояла посреди этого пространства и впервые за долгое время чувствовала себя не человеком, а частью сделки. Как будто меня разложили на характеристики: возраст, опыт, медийность, потенциал.

— Мы рады, что вы приняли наше предложение, — произнёс один из мужчин, улыбаясь так, как улыбаются люди, уверенные в исходе ещё до начала разговора.

Второй кивнул, не отрывая взгляда от документов.

— Разумеется, условия остаются прежними. Вы — лицо проекта.

Я едва заметно напряглась. Слово «лицо» почему-то прозвучало как «маска» — что-то, что надевают, чтобы скрыть настоящее.

— Интервью, публичные мероприятия, продвижение бренда... социальные сети, — продолжил он, спокойно перелистывая страницы контракта, будто перечислял пункты меню, а не мою будущую жизнь. — Мы ожидаем активного присутствия.

Я молчала. Пальцы сами сжались в ладонях, ногти впились в кожу, но я даже не почувствовала боли.

Активное присутствие. Как удобно это звучит. Как мягко. И как на самом деле это означало — контроль. Снова, только теперь в другой форме, под другим соусом.

— Вы будете представлять не только команду, но и философию нашей компании, — добавил второй, наконец подняв глаза. — Это важная часть сотрудничества.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомое раздражение — то самое, что приходит, когда тебе пытаются продать ограничение как привилегию. Потому что я слишком хорошо знала, что бывает, когда тебя делают «лицом». Ты перестаёшь быть собой.

— Я... понимаю, — сказала я наконец, и сама ненавидела, как ровно, как механически прозвучал мой голос. Будто это говорил кто-то другой, а я просто стояла рядом и слушала.

Один из мужчин чуть наклонил голову.

— Тогда подпишем?

Пауза. В этой паузе уместилось всё, чего я не сказала: нежелание, сомнение, страх и команда. Ребята: их лица, их надежда, которая только начала появляться, как первые ростки сквозь асфальт.

Я медленно взяла ручку. Бумага передо мной казалась слишком тяжёлой для такого простого действия.

Подпись. Всего несколько движений — и всё. Назад дороги не будет.

Я опустила взгляд и поставила подпись. Ровно, чётко, окончательно. Когда ручка коснулась стола, в груди что-то неприятно оборвалось — как будто щёлкнула невидимая застёжка, и я вдруг оказалась внутри чего-то, из чего уже нельзя выйти просто так.

— Отлично, — удовлетворённо произнёс спонсор. — Мы начинаем подготовку уже на этой неделе.

Я кивнула. Механически, будто это была не я. Будто это происходило с кем-то другим, а я стояла в углу и наблюдала.

Когда они вышли из офиса, воздух улицы ударил в лицо слишком резко. Слишком свободно. И только тогда я позволила себе выдохнуть — глубоко, до дрожи, словно всё это время задерживала дыхание.

Я посмотрела на экран телефона. Нет сообщений, звонков. Только тишина. И где-то внутри — странное, почти болезненное чувство, похожее на то, когда снимаешь старую повязку: рана заживает, но первые секунды всё равно больно.

Я только что отдала часть себя. Ради команды, ради будущего, ради шанса.

И всё же, когда я сделала первый шаг по улице, в голове появилась упрямая мысль. Если уж я согласилась стать «лицом» чего-то большего... то теперь я обязана сделать так, чтобы это «большее» действительно стало победой. Не для них. Для нас.

Я шла домой медленно, будто сам город вдруг стал тяжелее, будто каждый шаг приходилось делать сквозь сопротивление воздуха.

Воздух был тем же — прохладным, вечерним, с лёгким запахом мокрого асфальта и далёкой пыли дорог. Но внутри всё ощущалось иначе. Словно что-то тонкое, почти невидимое, надломилось — не до конца, не резко, а тихо, как ломается стекло, когда по нему уже давно шла трещина.

Я смотрела перед собой, но почти ничего не видела.

Контракт, улыбки, ровные голоса.

«Лицо компании».

Это слово всё ещё звучало в голове, и от него становилось странно холодно внутри.

Команда была. Шанс был. Даже путь вперёд наконец появился — чёткий, почти реальный. Но вместе с этим исчезло что-то другое.

Лёгкость. Свобода. Ощущение, что я сама строю свою историю. Теперь история начинала строиться за меня.

Опять.

Я сжала пальцы в кармане куртки сильнее, чувствуя, как ткань натягивается под нажимом.

— Я просто хочу, чтобы они выросли... — тихо выдохнула я сама себе, но даже это прозвучало неуверенно, как будто я пыталась убедить не только мир, но и себя.

Телефон завибрировал резко, почти жестоко, вырывая меня из мыслей. Экран вспыхнул именем, которое я не видела слишком давно.

Слишком из другой жизни. Из той, которую я пыталась закрыть, как старую дверь, ключ от которой выбросила.

Подруга.

Я остановилась. Несколько секунд просто смотрела на имя, будто оно могло что-то объяснить само по себе. Потом всё же провела пальцем по экрану.

— Да?

— О, ты всё-таки ответила, — голос на том конце прозвучал слишком легко. Слишком знакомо. И слишком громко для моего состояния, как смех в пустой комнате.

— Чего ты хочешь? — сразу, без приветствия.

Пауза. Лёгкий смешок.

— Ну как ты там? Я видела видео.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри начинает подниматься что-то колючее.

— Какое видео?

— О, ты не знаешь? — в голосе появилось то самое сладкое удивление, от которого внутри сразу становится неприятно, как от слишком яркого света. — Ты же теперь у нас звезда.

Я медленно выдохнула, стараясь удержать голос ровным.

— Говори нормально.

— Да нормально я говорю, Мери, — протянула подруга. — Просто странно видеть тебя... ну, знаешь... в этом всём.

Тишина между нами стала плотнее, будто в неё втиснули все невысказанные слова за последние годы.

— В каком «этом всём»?

— В футболе. В команде. В этих ваших роликах, интервью... — голос стал чуть тише, но от этого только хуже, как когда шепчут то, что хотят сказать громко. — У нас тут весь круг общения обсуждает, что ты теперь «лицо проекта» или что-то вроде.

Я остановилась на тротуаре. Сердце неприятно дёрнулось, как от удара.

— И?

— И ничего, — снова этот тон, будто между прочим, будто она просто кидала камешки в воду и смотрела, какие круги пойдут. — Просто забавно. Ты же всегда говорила, что не будешь связываться с этим снова.

Что-то внутри резко сжалось, как пружина, готовая сорваться.

— Я не собираюсь это обсуждать.

— Да ладно тебе, я же не...

— Ты просто позвонила, чтобы поиздеваться? — перебила я холодно, не давая ей шанса закончить.

На том конце снова пауза и короткий смешок — тот, который ничего не значит, но всё объясняет.

— Ты какая-то нервная стала.

Этого хватило.

— Нет, — резко сказала я. Голос стал жёстким, почти чужим, но я не пыталась его смягчить. — Я просто не обязана это слушать.

— Мери...

— Отвали.

Секунда тишины.

— Ого, — протянула подруга уже без улыбки. — Ну понятно.

Но я уже не слушала.

— Всё. Пока.

И отключила звонок.

Телефон ещё секунду дрожал в руке, как будто не хотел принимать этот конец разговора, как будто пытался сказать: «Подожди, не делай этого».

Я стояла посреди улицы, глядя в экран, который уже погас, и впервые за этот вечер злость оказалась сильнее усталости. Она была острой, горячей, почти спасительной. Но под ней, очень глубоко, всё равно осталось то самое чувство.

Будто меня снова оценивают. Смотрят. Решают за меня, кто я теперь. И что со мной стало.