Глава 13
Лиам
Когда автобус наконец опустел, а последние игроки разошлись по домам, на парковке остались только мы втроём: я, Райан и Аарон.
Мери уехала минут десять назад. Наверное, поэтому мой взгляд то и дело возвращался к тому месту, где ещё недавно стояла её машина. Будто если смотреть достаточно долго, она снова появится — резко вывернет руль, выскочит из салона, начнёт что-то быстро и горячо объяснять, размахивая руками, как она всегда делала, когда волновалась. Но смотреть там уже было не на что. Только пустое место да тёмный асфальт, в котором отражались первые звёзды.
Сумерки постепенно опускались на стадион, стирая очертания поля, размывая границы между травой, беговыми дорожками и трибунами — всё сливалось в единую серую тень. Ветер лениво гонял по парковке обрывки травы, прилипшей к бутсам после игры, и этот тихий шорох казался единственным звуком во всём мире.
— Господи, — простонал Райан, растянувшись сразу на двух сиденьях автобуса и закрыв лицо рукой. — Я сейчас умру.
— От поражения? — спокойно поддел Аарон, даже не пытаясь скрыть лёгкую усмешку.
— От голода, — тут же огрызнулся Райан. — Это гораздо серьёзнее.
— Какая трагедия, — усмехнулся я, чувствуя, как напряжение, копившееся весь матч, понемногу начинает отпускать.
— Ты не понимаешь масштаба катастрофы, — Райан сел, тяжело вздохнув. — Я буквально пожертвовал сегодня собой ради футбола.
— Особенно в том эпизоде, где забыл вернуться в защиту, — не удержался я.
— Это был стратегический манёвр, — закатил глаза Райан.
— Конечно.
— Ненавижу тебя.
— Мне часто это говорят.
Обычный разговор. Обычный вечер. Но внутри почему-то было непривычно тихо. Словно шум матча наконец стих, а вместе с ним ушло и напряжение последних недель. Наверное, так и должно было быть: мы проиграли, матч закончился, можно было выдохнуть. Только почему-то из головы никак не уходило лицо Мери возле автобуса.
Её растерянный взгляд, следы слёз на щеках, то, как она пыталась их скрыть — и одновременно совершенно не умела этого делать. Чёрт. До сих пор неприятно было вспоминать.
Я видел её упрямой, злой, раздражённой. Видел уставшей до такой степени, что она засыпала прямо за столом в студии, уронив голову на скрещённые руки. Но такой — сломленной, будто весь этот месяц она держалась исключительно на одном упрямстве, а потом внезапно закончились силы, — никогда. И всё же больше всего меня зацепило даже не это. А то, что она побежала за нами. Потому что была уверена: мы уйдём. Просто возьмём и уйдём. После всего, что произошло. После того, как она собственными руками шила нам форму до глубокой ночи, пока я не заставлял её пойти спать.
Я невольно опустил взгляд на эмблему команды на своей футболке. Ткань успела пропитаться потом и пылью, но нашивка всё ещё выглядела новой, будто её только вчера пришили. Она действительно вложила в эту команду больше, чем кто‑либо из нас. Гораздо больше.
— О чём задумался? — голос Аарона вырвал меня из мыслей.
Тренер стоял возле автобуса, как обычно скрестив руки на груди. В сумерках его силуэт казался особенно твёрдым, нерушимым — будто он сам был частью этого стадиона, его опорой.
— Ни о чём.
Он посмотрел так, будто услышал откровенную ложь.
— Плохой из тебя лжец.
— А из тебя психолог.
— Я и не пытаюсь им быть, — несколько секунд он молчал, будто взвешивал слова. Потом неожиданно сказал: — Сегодня ты хорошо справился.
Я даже поднял бровь. Похвала от Аарона была событием почти историческим.
— Стоит записать дату.
— Не обольщайся, — сухо бросил он, но в голосе не было ни злости, ни иронии — только спокойная констатация факта.
Райан рядом тихо заржал. Аарон проигнорировал его существование с мастерством, достойным восхищения.
— Они слушают тебя, — продолжил Аарон, глядя мне прямо в глаза.
Я сразу понял, о ком речь. О команде.
— Иногда.
— Нет, — он покачал головой. — Намного чаще, чем ты думаешь.
После этого он просто развернулся и пошёл к своей машине. Будто не сказал ничего важного. Будто не оставил после себя мысль, от которой внезапно стало тяжело, словно на плечи легла новая, ещё более ощутимая тяжесть. Потому что проблема заключалась в том, что он был прав.
Они действительно слушали, доверяли, а вместе с доверием всегда приходил страх. Страх однажды подвести людей, которые в тебя поверили. И этот страх был мне слишком хорошо знаком — он жил где‑то под рёбрами, тихий, но настойчивый, как далёкий гул грозы.
***
Подниматься в студию я не собирался. Честно. План был предельно простым: душ, сон, попытка не думать о девушке, которая каким‑то образом поселилась у меня в голове гораздо раньше, чем я успел это заметить. План развалился ещё на кухне. Потому что, наливая себе воду, я машинально посмотрел в окно. И увидел свет. В студии.
Часы показывали почти половину второго ночи. Я медленно закрыл глаза, досчитал до пяти и снова посмотрел. Свет никуда не исчез — тёплый, жёлтый, упрямый, как сама Мери.
Конечно. Потому что Мери, судя по всему, считала сон совершенно необязательной частью человеческого существования.
Я сделал ещё один глоток воды, поставил стакан на стол, развернулся и дошёл до лестницы. Остановился. Тихо выругался себе под нос и всё‑таки поднялся наверх.
Когда я оказался у двери, она была приоткрыта. Внутри горела только настольная лампа. Тёплый золотистый свет ложился на бумаги, разбросанные по столу, и на тёмные углы комнаты, делая их чуть менее пугающими.
Мери сидела, поджав под себя одну ногу, и что‑то сосредоточенно считала, водя пальцем по строчкам. Длинные тёмно‑каштановые волосы мягкой волной спадали на плечи, чёлка‑шторка почти закрывала лицо, но не могла скрыть её усталости.
Она выглядела настолько поглощённой своими мыслями, что даже не заметила моего появления. И только когда я слегка постучал костяшками пальцев по дверному косяку, вздрогнула.
— Господи.
— Не думаю.
Она прижала ладонь к груди и тяжело выдохнула, будто пыталась вернуть сердце на место.
— Ты всегда подкрадываешься так бесшумно?
— Только когда люди в половине второго ночи игнорируют необходимость спать.
— Я не игнорирую.
— Сейчас почти два часа.
— И?
— Мери.
— Лиам.
Я невольно усмехнулся. Спорить с ней было примерно так же полезно, как спорить с грозой: бессмысленно, но почему‑то невозможно остановиться.
Я подошёл ближе и только тогда заметил, насколько она устала. Тёплые карие глаза казались темнее обычного, почти чёрными в полумраке, а под ними залегли лёгкие тени, которые я раньше не видел. На левой щеке отчётливо выделялись две родинки, которые я почему‑то заметил только сейчас, а длинные густые ресницы отбрасывали на кожу тонкие тени, будто кто‑то осторожно провёл по её лицу кистью.
Красивая.
Мысль пришла слишком легко. Слишком привычно. И это было опасно, потому что я давно перестал воспринимать её просто как соседку, как капитана, как кого‑то, кто просто живёт рядом и помогает мне разбираться с бумагами.
Мери опустила взгляд на бумаги. Только вот больше не читала ни одной строчки. Я видел это. Видел по тому, как замер её взгляд, по тому, как она бездумно крутила ручку между пальцами, давно перестав замечать собственное движение.
Тишина между нами становилась всё плотнее, наполняясь невысказанными словами, и именно поэтому вопрос сорвался раньше, чем я успел его остановить.
— Ты правда думала, что мы уйдём?
Её пальцы замерли. Всего на секунду, но иногда одной секунды достаточно, чтобы понять всё. Она отвела взгляд к окну, где ночь уже окончательно победила день.
И я понял ответ ещё до того, как услышал его.
— Не знаю.
Я тихо усмехнулся, но в этом звуке не было ни насмешки, ни упрёка.
— Врёшь.
На её губах появилась слабая улыбка. Усталая, почти виноватая.
— Возможно.
— Мери.
Она подняла глаза, и я сразу пожалел, что вообще начал этот разговор. Потому что в этих глазах было слишком много того, что она обычно никому не показывала. Слишком много уязвимости, которую она так старательно прятала за упрямством и резкими словами.
— Ты действительно решила, что после одного поражения мы всё бросим?
Несколько секунд она молчала. Потом пожала плечами, словно пыталась сделать вид, что это ничего не значит.
— Я не знаю, что люди делают после поражений.
— Серьёзно?
— Серьёзно.
В её голосе не было ни капли иронии. Только усталость. И какая‑то старая боль, которую невозможно спутать ни с чем другим.
Она отвела взгляд.
— Люди уходят.
Сказано было настолько тихо, что любой другой, наверное, не обратил бы внимания. Но я услышал. И внезапно понял гораздо больше, чем она собиралась рассказать. Речь шла вовсе не о сегодняшнем матче. Она говорила о своей жизни. О людях, которые исчезали тогда, когда были нужны больше всего. О матери, об отце. О тех, кто раз за разом доказывал, что рассчитывать можно только на себя. О тех, кто оставлял её одну.
И чёрт, в этот момент мне стало тяжело дышать. Потому что за всей этой упрямой независимостью вдруг отчётливо проступила девушка, которая слишком долго тащила всё на собственных плечах. И настолько привыкла к потерям, что уже заранее ждала их от каждого человека рядом.
— Мы не уйдём, — произнёс я твёрдо, будто эти слова могли стать щитом, который защитит её от всех прошлых обид.
Она ничего не сказала, только опустила взгляд. Я подался вперёд, сокращая расстояние между нами.
— Слышишь меня?
Медленный кивок.
— Слышу.
— Тогда перестань думать эту чушь.
На этот раз её улыбка получилась чуть теплее. Настоящей. И внутри у меня что‑то наконец отпустило, но ненадолго. Потому что уже в следующую секунду всё стало только хуже. Она смотрела на меня. Просто смотрела, но почему‑то именно сейчас я вдруг заметил всё: как мягко падают на лицо тёмно‑каштановые пряди, как длинные ресницы отбрасывают тени на щёки, как две маленькие родинки на левой щеке становятся заметнее, когда она слегка поворачивает голову, как её тёплые карие глаза будто удерживают мой взгляд дольше, чем должны. И как трудно становится думать о чём‑либо ещё.
Я слишком долго убеждал себя, что ничего не происходит. Что это просто дружба, что она соседка, что ей нужна поддержка, что мне всё это кажется. Но проблема была в том, что ничего мне не казалось. Уже очень давно. И с каждым днём становилось только хуже. Потому что однажды наступает момент, когда перестаёшь обманывать самого себя. Кажется, именно этот момент и настал.
Мери медленно поднялась со стула, и расстояние между нами вдруг стало опасно маленьким. Несколько секунд в студии стояла тишина. Та особенная тишина, которая возникает только между людьми, сказавшими друг другу гораздо больше, чем прозвучало вслух.
За окном давно стемнело. Горы растворились в ночи, превратившись в тёмные силуэты, а здесь, под тёплым светом лампы, время будто замедлилось, растягиваясь в бесконечность. Где‑то внизу шумел ветер, шевеля листья старых деревьев, но здесь, в этой комнате, был только свет, тепло и мы.
Мери всё ещё стояла рядом. Слишком близко. Настолько близко, что я чувствовал её дыхание. Видел золотистые отблески света в тёплых карих глазах. Замечал каждую мелочь: то, как она нервно сжимает пальцы, будто тоже пытается справиться с чем‑то внутри, как подрагивают ресницы, как на щеке появляется едва заметная ямочка, когда она пытается улыбнуться и не может.
— Ты опять смотришь.
Я моргнул, возвращаясь в реальность.
— Что?
На её губах появилась едва заметная улыбка.
— Так смотришь.
— Как?
— Словно пытаешься что‑то решить.
Я тихо усмехнулся. Потому что она попала точно в цель. И, кажется, прекрасно это понимала.
— Возможно.
— И к какому выводу пришёл?
Вопрос прозвучал легко. Почти шутливо. Но глаза оставались серьёзными, будто она действительно хотела услышать ответ.
Я смотрел на неё несколько секунд. Потом медленно выдохнул, позволяя словам сорваться с языка, не пытаясь их удержать.
— Что я ужасно устал делать вид, будто ничего не происходит.
Улыбка исчезла с её лица. Мери замерла. Совсем, будто перестала дышать. И впервые за всё время я увидел в её взгляде то же самое, что чувствовал сам: неуверенность, страх, надежду — всё смешалось в одном коротком мгновении.
— Лиам... — она произнесла моё имя так тихо, что я едва услышал. Но этого оказалось достаточно.
Потому что именно в этот момент исчезли все причины, которыми я столько месяцев оправдывал собственную осторожность. Они вдруг показались совершенно бессмысленными. Осталась только она. Стоящая напротив, с растрёпанными волосами, с тёплыми карими глазами. Та самая девушка, о которой я думал слишком часто. Гораздо чаще, чем следовало.
Я осторожно коснулся её щеки. Кожа под пальцами оказалась тёплой, почти горячей, будто внутри неё горел маленький огонь. Мери не отстранилась, только подняла голову чуть выше. Совсем немного, но этого движения хватило, чтобы внутри окончательно что‑то оборвалось.
— Скажи мне остановиться.
Она смотрела прямо мне в глаза. Долго. Несколько бесконечных секунд, а потом едва заметно покачала головой. И именно тогда я поцеловал её. Медленно. Будто всё ещё не веря, что это действительно происходит. Будто боялся спугнуть момент, боялся, что если сделаю хоть одно неверное движение, всё исчезнет, как утренний туман.
Её пальцы осторожно сжали ткань моей футболки, и в эту секунду весь остальной мир перестал существовать. Не осталось ни проигранного матча. Ни проблем команды. Ни прошлого, ни будущего. Только этот поцелуй. И ощущение, что после долгих месяцев борьбы с самим собой я наконец перестал убегать.
Когда мы всё‑таки отстранились друг от друга, Мери несколько секунд просто стояла, опустив взгляд. Щёки заметно порозовели, а потом она неожиданно тихо рассмеялась — смех получился немного дрожащим, но искренним.
— Что? — спросил я, пытаясь вернуть себе привычную уверенность, которая куда‑то исчезла.
Она покачала головой. Улыбка всё ещё дрожала на её губах.
— Просто... Кажется, это был самый странный день в моей жизни.
Я невольно усмехнулся, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, уступая место чему‑то новому, лёгкому.
— А мне казалось, что первое место занимает день, когда ты решила создать футбольную команду.
На этот раз рассмеялись уже мы оба. И этот смех был таким настоящим, таким нужным, что на мгновение мне показалось: всё будет хорошо.