Глава 6
К дому мы возвращались молча. Ночной Боулдер, остывший после дневной жары, дышал прохладой, и лёгкий ветер, будто пробуя город на ощупь, шевелил кроны деревьев вдоль дороги. Где‑то далеко ещё слышались голоса студентов, возвращавшихся с матча, — они звучали как отголосок другой, беззаботной жизни. А здесь, на тихой улице, всё постепенно погружалось в сон: окна гасли одно за другим, тени ложились на тротуары, и даже воздух становился гуще, тяжелее, словно впитывал в себя усталость дня.
Я смотрела перед собой, в одну точку, туда, где асфальт сливался с темнотой, и изо всех сил старалась не думать. Не думать о лице отца на экране. Не думать о его голосе, ровном и уверенном, будто он говорил не о моей жизни, а о чём‑то отвлечённом — о погоде, о статистике, о чём угодно, что не имело ко мне отношения. Не думать о том, как легко он произнёс слова, после которых у меня внутри будто что‑то оборвалось, оставив после себя звенящую пустоту.
Но мысли всё равно возвращались. Снова и снова. Словно кто‑то специально прокручивал перед глазами одну и ту же сцену, нажимая на кнопку повтора, не давая мне вырваться из этого замкнутого круга.
Когда мы поднялись на крыльцо, я машинально полезла в сумку за ключами. Пальцы дрожали — совсем немного, едва уловимо, но этого оказалось достаточно, чтобы Лиам заметил. Он стоял рядом, прислонившись плечом к перилам, и наблюдал за мной так внимательно, что мне захотелось отвернуться, спрятаться за небрежным жестом или пустой фразой.
— Мери.
Я подняла голову. В мягком свете фонаря его лицо казалось удивительно спокойным — будто он знал, как удержать равновесие там, где всё вокруг грозило рухнуть.
— Это был твой отец, да?
На секунду мне отчаянно захотелось соврать. Рассмеяться, отмахнуться и сказать, что он всё неправильно понял, что меня просто задело интервью или испортилось настроение после матча. Что угодно было бы легче правды.
Но стоило открыть рот, как я поняла, что не смогу. Ложь застряла где‑то в горле тяжёлым комом, не желая превращаться в слова. И в итоге я лишь коротко кивнула, подтверждая то, о чём он и без того уже догадался.
Лиам медленно выдохнул и слегка опустил голову, словно мысленно складывал воедино последние события вечера. Он не выглядел удивлённым. Не стал засыпать меня вопросами, не попытался вытянуть подробности и не полез туда, куда его не приглашали.
И почему‑то именно это тронуло меня сильнее любых слов поддержки. Наверное, потому что большинство людей в такой ситуации сразу начинают расспрашивать — из любопытства, из желания помочь или просто потому, что неловко стоять рядом с чужой болью и ничего не делать.
А Лиам просто остался рядом. И этого оказалось достаточно.
— Тогда мне очень жаль.
Я нервно усмехнулась.
— Тебе‑то за что?
— За то, что он заставил тебя чувствовать себя так.
У меня неприятно сжалось сердце. Потому что Лиам оказался прав. И дело было вовсе не в интервью. Не в футболе. И даже не в тех словах, которые отец произнёс перед камерами.
Если бы всё ограничивалось только этим, я бы давно забыла о случившемся. Но проблема заключалась в другом. В том, что спустя столько лет этот человек по‑прежнему умудрялся причинять мне боль. Одним своим появлением. Одним голосом, прозвучавшим из динамиков телевизора. Одним небрежным замечанием, брошенным между делом так легко, будто за ним не стояли годы моей жизни.
И именно это бесило сильнее всего.
Я переехала в другой штат. Построила собственную жизнь. Научилась обходиться без него, без его денег, без его одобрения. Каждый день убеждала себя, что мне больше нет дела до того, что он думает и говорит.
А потом стоило ему появиться на экране, и всё внутри снова болезненно сжималось. Будто какая‑то часть меня до сих пор продолжала ждать от него того, чего я никогда не получала: гордости, поддержки. Простого признания того, что я чего‑то стою.
От этой мысли стало почти тошно. Потому что я ненавидела такую себя. Ненавидела то, что он всё ещё способен влиять на меня. Ненавидела то, что даже сейчас, спустя столько лет, этот человек продолжал иметь надо мной власть, которой я сама же его когда‑то наделила.
— Знаешь, что самое отвратительное? — тихо спросила я, и собственный голос прозвучал непривычно хрупко, будто мог рассыпаться от любого резкого звука.
Лиам ничего не ответил. Просто смотрел на меня и ждал продолжения — без спешки, без давления, будто у нас впереди была целая вечность.
— Я должна была давно перестать реагировать. Я уже достаточно взрослая, живу отдельно. У меня своя жизнь. Свои решения. Но стоит ему появиться на экране, и я снова чувствую себя той девочкой, которая из кожи вон лезла, лишь бы заслужить его одобрение.
Последние слова прозвучали почти шёпотом, и я тут же отвела взгляд, чувствуя, как пальцы сами собой сильнее сжимаются вокруг ключей, будто пытаясь удержать хоть что‑то реальное в этом вихре воспоминаний.
Почему‑то именно сейчас мне стало стыдно. Стыдно от того, что после всего, что произошло между нами за эти годы, после всех ссор, разочарований и попыток начать жить собственной жизнью, отец всё ещё умудрялся задевать меня сильнее, чем кто‑либо другой.
Мне двадцать шесть лет. Я давно живу отдельно. Работаю. Учусь рассчитывать только на себя и постепенно привыкаю к тому, что мир не заканчивается за пределами его фамилии и его денег.
Но стоило мне увидеть его лицо на экране, как внутри снова оживала та самая девочка, которая когда‑то была готова на всё ради одной‑единственной похвалы.
Самое ужасное заключалось в том, что он даже не старался удерживать эту власть надо мной. Ему не нужно было звонить, что‑то говорить или как‑то вмешиваться в мою жизнь. Достаточно было просто появиться.
Я невольно усмехнулась и покачала головой. Перед глазами вдруг всплыл его кабинет — огромный, залитый солнечным светом, с высокими окнами и бесконечными рядами наград, которые он собирал всю жизнь с таким же упорством, с каким остальные люди собирают воспоминания.
Мне тогда было восемнадцать.
Несколько недель подряд я готовила своё портфолио, перебирая рисунки снова и снова. Какие‑то эскизы отправлялись в мусорную корзину, какие‑то я переделывала по несколько раз подряд только потому, что мне хотелось показать ему лучшее. Хотелось, чтобы он увидел не очередное мимолётное увлечение дочери, а то, чем я действительно жила.
Сейчас это казалось почти смешным. Если бы можно было вернуться назад, я бы, наверное, остановила ту девочку ещё на пороге его кабинета. Сказала бы не тратить силы. Не ждать и не надеяться, что ему может понравиться.
Но тогда я была счастлива. По‑настоящему счастлива. Потому что впервые собиралась рассказать ему не о том, чего он ждёт от меня, а о том, чего хочу я сама. О тканях и рисунках. Рассказать про коллекции, которые придумывала по ночам вместо того, чтобы спать. О мечте создавать одежду. О желании поступить на дизайнера и посвятить этому жизнь.
Я до сих пор помнила, как дрожали мои руки, когда папка с эскизами оказалась перед ним. Как сердце колотилось так сильно, что становилось трудно дышать. Как внимательно я следила за выражением его лица, пытаясь угадать, о чём он думает.
А потом он просто закрыл папку. Спокойно. Равнодушно. Так, словно перед ним лежали не месяцы моей работы, а рекламный буклет, случайно оказавшийся на столе.
— И ради этого ты устроила весь разговор?
Помню, как растерянность буквально выбила из меня воздух. Как медленно исчезала улыбка. Как я всё ещё пыталась объяснить. Пыталась донести и заставить его понять.
— Это важно для меня.
Он тогда лишь посмотрел на меня своим привычным взглядом человека, который уже всё решил.
— Нет, Мери.
Удивительно, как хорошо память умеет сохранять такие моменты. Я давно забыла сотни других разговоров. Но его голос в тот день до сих пор звучал в голове так же отчётливо, как будто всё произошло вчера.
— Это очередное увлечение. Через год ты сама забудешь о нём.
Я спорила. Доказывала. Говорила, что это не увлечение. Что это моя мечта и я люблю это больше всего на свете.
Но отец уже не слушал. Он вообще редко слушал, если разговор заходил не о футболе.
— Займись чем‑нибудь стоящим.
Наверное, для него это была обычная фраза. Одна из сотен, которые он произносил за день между звонками, совещаниями и контрактами. Он, скорее всего, забыл её ещё до вечера. А я помнила до сих пор.
Потому что вместе с этими словами он перечёркивал дело, которое я любила больше всего.
И именно поэтому сейчас внутри поднималась знакомая злость — горячая и тяжёлая, такая знакомая, что становилось трудно дышать.
Несколько часов назад этот человек сидел перед камерами и рассказывал всему миру о том, как важно следовать за своей мечтой, верить в себя и бороться за любимое дело. И от этого хотелось смеяться. Потому что никто не отнимал у меня мечту так методично и последовательно, как он. Никто не заставлял меня сомневаться в себе так часто, как он. И никто не убеждал меня отказаться от того, что я люблю, с такой настойчивостью, как собственный отец.
Несколько секунд Лиам молчал. Потом неожиданно сделал шаг ближе. Совсем небольшой, будто не хотел нарушать границы, но в этом движении было столько осторожной заботы, что оно сказало больше любых слов.
— Мне кажется, дело не в возрасте.
Я нахмурилась, пытаясь удержать на лице маску равнодушия, которая уже трещала по швам.
— А в чём тогда?
Он чуть пожал плечами, и в этом простом жесте было столько понимания, что мне вдруг захотелось поверить, будто всё не так безнадёжно.
— Наверное, в том, что родители всегда остаются родителями. Даже когда не заслуживают этого.
Я замерла, чувствуя, как внутри что‑то болезненно дрогнуло — будто тонкая струна, натянутая до предела, вдруг отозвалась на его слова. Наверное, потому что Лиам оказался прав.
Его слова были удивительно простыми — без попыток утешить меня красивыми фразами, без стремления убедить, что всё не так плохо, без дежурных обещаний, будто завтра мир станет добрее. Но именно в этой простоте и скрывалась самая неприятная правда. Я и сама прекрасно понимала, что он прав. Как бы сильно ни хотелось убедить себя в обратном, родители навсегда остаются родителями. Даже если разочаровывают. Даже если причиняют боль. Даже если снова и снова доказывают, что не заслуживают той любви, которую им продолжают отдавать.
От этой мысли стало тяжело — словно на плечи легло что‑то плотное, холодное, не дающее сделать глубокий вдох. Я отвела взгляд и посмотрела на пустынную улицу.
Ночь давно опустилась на город, спрятав за мягкой темнотой дома, деревья и горные склоны вдали. Тёплый летний ветер лениво шевелил листья, где‑то в высокой траве стрекотали сверчки, а из соседнего дома доносилась приглушённая музыка, смешиваясь с далёким шумом машин.
Всё вокруг казалось удивительно спокойным. Слишком спокойным. Будто мир совершенно не замечал того беспорядка, который творился у меня внутри. Потому что внутри по‑прежнему бушевала настоящая буря.
Обида, злость, разочарование — всё смешалось в один тугой клубок, который с каждой минутой только сильнее сжимался где‑то под рёбрами. И сколько бы я ни убеждала себя, что мне давно должно быть всё равно, легче от этого почему‑то не становилось.
— Спасибо, — наконец сказала я, и эти два слова прозвучали непривычно тихо, будто я боялась спугнуть хрупкое равновесие, которое между нами возникло.
Лиам слегка улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой почему‑то становилось легче — не потому, что она стирала боль, а потому, что рядом с ней боль переставала казаться невыносимой.
— Попробуй сегодня не думать об этом.
— Поздновато для советов, — усмехнулась я, но в этой усмешке уже не было прежней горечи.
— Тогда хотя бы постарайся не дать ему испортить тебе жизнь ещё и завтра.
Я невольно улыбнулась в ответ.
— Спокойной ночи, Мери.
— Спокойной ночи.
Он открыл дверь и первым вошёл внутрь дома. Я проводила его взглядом. Высокая фигура медленно поднялась по лестнице на второй этаж. Через несколько секунд наверху хлопнула дверь его комнаты.
Когда за Лиамом закрылась дверь, я ещё несколько секунд продолжала стоять на лестнице, глядя куда‑то вверх, туда, где только что исчезла его фигура.
Странно. Ещё несколько месяцев назад я бы ни за что не поверила, что присутствие какого‑то человека может стать настолько привычным за такое короткое время. Но сейчас, оставшись одна в тишине дома, я неожиданно почувствовала лёгкую пустоту, словно вместе с ним наверх поднялось что‑то ещё — то самое спокойствие, которое он будто носил с собой, как плащ, и которым незаметно укрывал и меня.
Наверное, всему виной был сегодняшний день. Или этот проклятый матч. Или то, что Лиам каким‑то совершенно необъяснимым образом всегда умудрялся находиться рядом именно тогда, когда мне становилось тяжело.
Он не лез в душу, не пытался изображать из себя спасителя и не раздавал советы направо и налево. Просто слушал. Спокойно. Внимательно. Так, будто мои слова действительно имели значение.
Поднимаясь к себе, я поймала себя на том, что снова думаю о нём. О его голосе. О его терпении. О том спокойствии, которое появлялось рядом с ним вопреки всему.
И именно тогда в голове совершенно некстати всплыла мысль о возрасте. Всего четыре года. Какая ерунда. Если посмотреть со стороны, это вообще не выглядело проблемой. И всё же что‑то внутри меня продолжало цепляться за эти цифры.
Двадцать два. И двадцать шесть. Слишком разные этапы жизни. По крайней мере, так мне всегда казалось.
Раньше рядом с собой я представляла совершенно других мужчин. Старше. С опытом. С положением в обществе. Таких, какими были люди из окружения моего отца. Уверенные, успешные, безупречно одетые, умеющие красиво говорить правильные вещи.
Только за всей этой безупречностью почему‑то слишком часто оказывалась пустота. А парень, живущий в соседней комнате, обладал куда большим достоинством, чем большинство из них.
От этой мысли в груди стало непривычно тепло. И именно поэтому я почти сразу заставила себя думать о другом. Сейчас мне точно было не до романтики.
Поднявшись в студию, я включила свет и на мгновение остановилась посреди комнаты. Обычно здесь становилось легче. Стоило переступить порог, и привычная тишина будто отгораживала меня от всего остального мира — от проблем, от тревог, от воспоминаний. Но сегодня это не сработало. Внутри всё ещё неприятно ныло, будто рана, которая не хотела затягиваться.
Я медленно подошла к окну и оперлась ладонями о подоконник. За стеклом темнели горы, растворяясь в летней ночи, и где‑то там, за сотни километров отсюда, сейчас находился человек, который снова сумел испортить мне вечер, даже не подозревая об этом.
Человек, который всю жизнь требовал от меня побед, но никогда не учил справляться с поражениями. Человек, который требовал быть сильной, но сам раз за разом находил способ ударить именно туда, где больнее всего.
Я отвернулась от окна и медленно провела ладонью по лицу, словно это могло хоть немного привести мысли в порядок. Не помогло.
Стоило вспомнить лицо отца на экране, как внутри снова начинало неприятно жечь. Не так, как жжёт обычная обида, которая проходит через пару часов или растворяется после хорошего сна. Это чувство было старше. Гораздо старше. Оно годами копилось где‑то глубоко внутри, оседая тяжёлым осадком после каждого разочарования, после каждого холодного взгляда, после каждой попытки доказать человеку, который никогда не собирался смотреть на меня по‑настоящему.
И сейчас всё это поднялось на поверхность снова.
Я стиснула пальцами край подоконника и горько усмехнулась. Удивительно. Отец находился за сотни километров отсюда, даже не подозревал о моём существовании в эту минуту, а я всё равно позволяла ему влиять на своё настроение. Позволяла нескольким словам разрушить весь вечер. Позволяла ему снова превратить себя в ту девочку, которая всю жизнь пыталась заслужить хоть каплю его одобрения.
От этой мысли стало противно. Настолько противно, что захотелось чем‑нибудь швырнуть в стену.
Вместо этого я отвернулась от окна и принялась медленно ходить по комнате. Шаг. Ещё один. Потом ещё.
Что вообще изменится, если я продолжу злиться? Что изменится, если ещё пять лет буду делать вид, будто футбол мне безразличен?
Ничего. Абсолютно ничего.
Отец как жил своей жизнью, так и будет жить дальше. Его команда продолжит выигрывать матчи. Его имя продолжит появляться в спортивных новостях. А я так и останусь человеком, который всю жизнь убегает от одного и того же поля.
Именно тогда эта мысль впервые прозвучала по‑настоящему отчётливо. Не как случайная фантазия и не как мимолётная глупость. А как нечто удивительно ясное.
Что, если перестать убегать? Что, если впервые сделать наоборот?
Я остановилась посреди комнаты. Сердце вдруг забилось быстрее. Настолько быстро, что я сама это почувствовала — оно стучало где‑то у горла, мешая дышать, но одновременно заставляя кровь бежать быстрее.
Создать собственную команду.
Идея была настолько безумной, что в первую секунду мне захотелось рассмеяться. Я? Человек, который пять лет старательно избегал всего, что связано с футболом? Человек, который даже на университетский матч пришёл только затем, чтобы доказать самой себе собственное равнодушие?
Это звучало нелепо. Почти абсурдно.
Но чем дольше я смотрела в своё отражение в тёмном стекле, тем меньше смеялась. Потому что за этой безумной идеей внезапно начинало вырисовываться что‑то ещё.
Настоящая цель, никак не связанная с отцом. Она не была построена вокруг его имени и не зависела от его денег. Моя собственная. Впервые за долгое время я думала не о том, как пережить очередную боль, которую он мне причинил. Я думала о том, что могу создать сама.
Собрать людей. Найти тех, кто поверит в эту идею вместе со мной. Построить команду с нуля и однажды вывести её на поле против человека, который всю жизнь заставлял меня чувствовать себя недостаточно хорошей.
От этой мысли по коже пробежали мурашки. Было страшно, но вместе со страхом внутри появлялось что‑то ещё. Что‑то горячее. Живое. Почти забытое.
Азарт.
Тот самый азарт, которого я не чувствовала уже много лет. И впервые за весь этот вечер мне захотелось не оглядываться назад, а посмотреть вперёд.