Глава 4
Дверь за Марком закрылась, и в салоне на мгновение повисла тишина. Лиза всё ещё сидела за столом, глядя на эскиз с фениксом, пробивающимся сквозь камень. Её пальцы слегка дрожали — она поспешно сжала их в кулак, пряча дрожь.
Амелия подошла ближе, осторожно коснулась её плеча:
— Лиз? Ты в порядке?
Лиза резко встала, отошла к окну и скрестила руки на груди.
— Да, всё нормально. Просто… странный клиент.
— Странный? — Амелия приподняла бровь. — Или просто не такой, как все?
— И то, и другое, — Лиза повернулась, прислонившись к подоконнику. — Он будто… видит насквозь. Не просто смотрит — сканирует. И при этом в глазах — такая тяжесть, будто он тащит на себе целый мир.
Амелия взяла эскиз со стола, внимательно рассмотрела:
— Но эскиз ему понравился. Ты угадала.
— Угадала? — Лиза горько усмехнулась. — Скорее, почувствовала. Он хотел не красоты — правды. Жёсткой, колючей, без прикрас. Как его взгляд.
Она отошла от окна, начала нервно раскладывать инструменты, хотя они и так лежали в идеальном порядке.
— Знаешь, что меня поразило? — продолжила она тише. — В какой‑то момент он перестал быть «влиятельным клиентом». Стал просто человеком. С болью. С историей, которую он не рассказывает, но она проступает сквозь кожу.
Амелия поставила эскиз вертикально, чтобы лучше видеть:
— Ты всегда так чувствуешь людей. Бабушка говорила, что это дар.
Лиза вздрогнула при упоминании бабушки. Пальцы снова потянулись к запястью, где под рукавом пряталась часть латинской фразы «Per aspera ad astra».
— Бабушка бы сказала, что такие люди приходят не за татуировкой, а за свидетельством, — тихо произнесла Лиза. — Чтобы кто‑то увидел их настоящую боль и превратил её в силу.
— И ты это сделала, — Амелия ободряюще улыбнулась. — Посмотри, какой получился эскиз! Он же буквально кричит: «Я пробиваюсь, я не сдаюсь».
Лиза подошла к зеркалу, поправила фиолетовую прядь волос. В отражении она увидела не бунтарку с тату‑салоном, а девушку, которая снова почувствовала себя живой — впервые после смерти бабушки. Это пугало.
— Эм, — голос Лизы прозвучал резче, чем она хотела. — Не надо делать из этого что‑то большее. Он просто клиент. Один из многих.
— Конечно, — Амелия закивала с нарочитой покорностью, но глаза её смеялись. — Просто клиент. Который заставил тебя нарисовать лучший эскиз за последний месяц. Просто клиент, от взгляда которого у меня мурашки по коже. Просто клиент…
— Перестань! — Лиза бросила в неё салфетку. — Я не хочу привязываться. Ни к кому. Особенно к таким, как он.
Она села за стол, взяла карандаш и начала машинально чертить линии на бумаге. Через минуту осознала, что рисует тот же мотив: птица, пробивающая камень.
— Видишь? — Амелия ткнула пальцем в рисунок. — Он уже в твоей голове.
Лиза захлопнула блокнот:
— Потому что работа. Профессиональный интерес.
— Ну да, ну да, — подруга подошла и обняла её за плечи. — И поэтому ты до сих пор смотришь на дверь, будто ждёшь, что он вернётся.
Лиза хотела огрызнуться, но слова застряли в горле. Вместо этого она опустила голову на сложенные руки:
— Мне страшно, Эм. После бабушки… я думала, что больше ни к кому не привяжусь. Что буду одна. Что так проще. А этот человек… он будто разбудил что‑то во мне. То, что я пыталась похоронить.
Амелия села рядом, взяла её за руку:
— Может, это не страшно? Может, бабушка именно этого и хотела — чтобы ты не закрывалась? Чтобы продолжала чувствовать?
Лиза подняла глаза. В них всё ещё читалась настороженность, но сквозь неё пробивалась робкая надежда.
— Не знаю, — прошептала она. — Но завтра он придёт на сеанс. И я должна быть готова. Не как ранимая девочка, а как мастер. Как владелица «Феникса».
— Вот это настрой! — Амелия хлопнула в ладоши. — А я помогу. Принесу твой любимый чай с имбирём, включу джаз бабушкиного проигрывателя и буду отпугивать всех лишних клиентов.
Лиза наконец улыбнулась — по‑настоящему, впервые за долгое время:
— Спасибо, Эм. Без тебя я бы…
— …всё равно справилась, — закончила подруга. — Но зачем справляться одной, когда есть я?
Они рассмеялись. Лиза ещё раз взглянула на эскиз с фениксом. Теперь он казался не просто рисунком — а предзнаменованием. Что‑то менялось. И, возможно, это было к лучшему.