Пролог.
Дождь давно уже кончился, но воздух на Оксфорд-стрит оставался тяжелым, влажным, пропитанным запахом мокрого асфальта и дешевого табака – неизменными спутниками лондонской осени. Желтая полицейская лента трепыхалась на ветру, огораживая нелепый, вырванный из жизни кусок мостовой. Внутри этого периметра, словно паук в центре идеально ровной паутины, стоял Майкл Дэвис.
Белые перчатки туго обтягивали его длинные пальцы – он редко надевал их на места преступления, предпочитая чувствовать фактуру улик, но сегодня вечер выдался особенно промозглым. Чёрное пальто сидело на его неестественно худощавой фигуре, как сюртук на скелете, и он лениво переминался с ноги на ногу, разглядывая тело Маргарет Барнс.
Двадцать лет. Ровесница ему самому.
— Ну же, мистер Дэвис, – подал голос инспектор Уилсон, нервно теребя фуражку. — Что скажете? Ни следов борьбы, ни отпечатков, ни свидетелей. Только ножевые... и шприц рядом. Зачем ему два способа?
Майкл не ответил. Он медленно наклонился, разглядывая расположение ран — точные, почти хирургические, но выполненные с какой-то неприятной, демонстративной жестокостью. А затем его взгляд упал на шприц. Стеклянный цилиндр блеснул в свете уличного фонаря.
— Он наслаждается, – тихо сказал детектив, и в его голосе не было ни капли сомнения. — Нож – для близости. Для... личного. А инъекция – как подпись. Как вишенка на торте. Кто-то, кто слишком много о себе думает.
Уилсон вздохнул, записывая что-то в блокнот, и в этот момент Майкл поднял голову.
Он сам не знал, что именно заставило его это сделать. Может быть, особое напряжение в воздухе – то самое, которое возникает, когда на тебя смотрят слишком пристально. А может быть, та едва уловимая фальшь в ритме толпы, которая всегда выдает присутствие хищника.
Он повернулся к оцеплению.
Там, за жёлтой лентой, среди зевак, которые всегда стекаются на запах крови как мухи на мёд, стоял один человек. Худощавый до невозможности – пальто с меховым воротником висело на нём, как на вешалке, – он не двигался. В то время как остальные перешёптывались, тянули шеи, тыкали пальцами, этот застыл в совершенной, хищной неподвижности.
Тёмные, зачёсанные назад волосы блестели под уличным светом. Бледное лицо казалось восковой маской, если бы не глаза – глубокие, тёмно-зелёные, горящие холодным, насмешливым огнём.
Майкл узнал его.
Он не мог не узнать.
На этом лице медленно расцвела улыбка – ядовитая, острая, как лезвие того самого ножа, что сейчас фотографировали криминалисты. Улыбка человека, который знает то, чего не знают другие. Который пришёл смотреть на свою работу и наслаждаться фейерверком.
Майкл замер.
Внутри него что-то щёлкнуло – как курок перед выстрелом. Или как замок, который наконец нашёл свой ключ. Он выпрямился, медленно, плавно, и его собственные карие глаза сузились, наткнувшись на этот насмешливый взгляд из толпы.
В груди разлился странный холод – не страх, нет. Майкл Дэвис не боялся ничего, кроме собственной скуки. Это было нечто иное. Трепет. Азарт. Узнавание.
— Мистер Дэвис? – снова позвал Уилсон. — С вами всё в порядке? Вы побледнели... хотя... вы всегда бледный.
— Всё в полном порядке, инспектор, – негромко ответил детектив, не сводя глаз с ухмыляющейся фигуры в толпе. — Кажется, я только что увидел кое-что очень интересное.
Но когда Уилсон проследил за его взглядом, за жёлтой лентой уже никого не было. Только кружились первые снежинки, лживые и белые, падая на чёрную кровь у ног мёртвой Маргарет Барнс.
Майкл медленно улыбнулся – той самой спокойной, самодовольной улыбкой, которую так ненавидели в Скотланд-Ярде.
— Игра началась, мистер Грейс, – прошептал о. — Посмотрим, чья возьмёт.