Звонок для двоих

Весна в этом году выдалась ранняя и дружная. Уже в начале апреля снег сошёл окончательно, и на газонах проклюнулась первая робкая трава. Школьный двор, ещё недавно серый и унылый, теперь пестрел жёлтыми головками мать-и-мачехи, и на переменах ученики высыпали на улицу, подставляя лица тёплому солнцу.
Нугзар ждал её у ворот после шестого урока. Стоял, прислонившись плечом к старому тополю, и делал вид, что читает что-то в телефоне. На самом деле он не видел экрана. Все его мысли были заняты предстоящим разговором.
- Гибадуллин, ты сегодня какой-то загадочный, - раздался рядом знакомый голос.
Он поднял глаза. Лазарева стояла в двух шагах, с портфелем в одной руке и папкой в другой, и смотрела на него с лёгким прищуром, который обычно предвещал каверзный вопрос на уроке.
- Я нормальный, - сказал он, пряча телефон в карман. - Наталья Игоревна, можно вас на минутку?
- Мы вроде бы и так разговариваем.
- Да, но... - он вдруг замялся, как мальчишка. - Я хотел пригласить вас на чай. Ко мне. Бабушка пирог испекла.
Лазарева чуть склонила голову.
- Пирог? Это официальное приглашение?
- Вполне. Бабушка будет рада. Дед тоже. Они вас давно не видели
- А ты? - спросила она тихо, так, чтобы никто из пробегающих мимо учеников не услышал.
- Я - особенно.
Через час они уже сидели на кухне. Пахло яблочным пирогом, чаем с чабрецом и ещё чем-то неуловимым, что Нугзар всегда ассоциировал с домом. Бабушка суетилась, пододвигая к гостье то варенье, то сливки, то свежие булочки, и приговаривала, что Наталья Игоревна «совсем отощала на своей работе».
- Да что вы, Галина Петровна, - отмахивалась Лазарева, - я нормально питаюсь.
- Нормально у неё, - ворчал дед, выглядывая из-за газеты. - Знаем мы это «нормально». Тетради да контрольные - вот и весь обед.
Парень сидел рядом с ней и пил чай, почти не участвуя в разговоре. Он просто смотрел. На то, как она держит чашку. На то, как поправляет волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. На то, как смеётся шутке деда
Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло.
Лазарева вдруг поймала его взгляд. На мгновение замерла, не донеся чашку до рта. Потом поставила её на блюдце и, дождавшись, пока бабушка отвернётся к плите, одними губами спросила: «Что?»
Он покачал головой: ничего.
Но она уже всё поняла. Она видела этот взгляд и раньше на уроках, на репетициях вальса, там, в коридоре, когда он умолял её поговорить. Только теперь в его глазах не было ни отчаяния, ни боли. Только любовь. Тихая, спокойная, глубокая, как апрельское небо за окном.
- Что ты так смотришь? - спросила она, когда бабушка и дед ненадолго отвлеклись на телевизор в соседней комнате.
- Любуюсь, - ответил он просто.
- Нугзар...
- А что? Нельзя? - он чуть подвинулся ближе. - Знаете, я когда-то боялся ваших глаз.
- Моих глаз? - она удивлённо приподняла бровь.
- Да. Они такие голубые, что в них можно замёрзнуть. Как в ледяной воде. Мне казалось, что если вы на меня посмотрите, я просто... исчезну.
- А теперь?
- А теперь я знаю, что под этим льдом тепло. Очень много тепла. И я больше не боюсь. Я хочу быть там под этим льдом. Всегда.
Наталья Игоревна опустила взгляд в чашку. Но он успел заметить, как дрогнули её ресницы.
- Ты говоришь такие вещи, - прошептала она, - что у меня сердце останавливается.
- Пусть не останавливается. Пусть бьётся. Мне нужно, чтобы оно билось.
Под столом, скрытые от посторонних глаз скатертью, их руки нашли друг друга. Его пальцы переплелись с её. Она сжала его ладонь в ответ.
Они сидели так, пока бабушка не вернулась из комнаты с новой порцией новостей про соседей.
После чая, когда дед ушёл смотреть вечерние новости, бабушка вдруг тронула Наталью Игоревну за локоть.
- Наташенька, можно вас на пару слов? В комнату. Там у меня альбом старый, хочу показать.
Лазарева переглянулась с юношей - тот пожал плечами, - и послушно пошла за Галиной.
В маленькой спальне, пропахшей лавандой и старостью, бабушка закрыла дверь и повернулась к ней. Глаза у неё были ясные, совсем не старческие, и смотрели они прямо, без обиняков.
- Наталья Игоревна, - сказала она тихо, - я вас давно знаю. Ещё с тех пор, как вы молодым специалистом начинали. Я вас уважаю. Вы умная, порядочная, честная. Поэтому я спрошу прямо: что у вас с моим внуком?
Лазарева замерла. Внутри похолодело.
- Галина Петровна...
- Нет, вы не подумайте, - бабушка подняла руку, - я не осуждаю. Я всё вижу. Как он на вас смотрит. Как вы на него смотрите. Как вы под столом руки держите, думая, что я старая и ничего не замечаю. - Она усмехнулась. - Я всё замечаю.
Лазарева молчала, не зная, куда девать глаза.
- Я одно хочу сказать, - продолжила бабушка, и голос её дрогнул. - Не играйте с ним. Пожалуйста. Не надо этих... экспериментов. Он мальчик сложный. Он много пережил. И если вы сейчас дадите ему надежду, а потом заберёте, он просто умрёт. Я не в переносном смысле. Я знаю, о чём говорю.
- Галина Петровна, - Наталья Игоревна подняла на неё глаза и заговорила тихо, но твёрдо, - я не играю. У нас всё серьёзно. Я люблю его. Я знаю, что это звучит... неправильно. Я знаю, что я учитель, а он ученик. Но я не могу без него. И я не причиню ему боль. Я скорее себе причиню.
Бабушка долго смотрела на неё. Потом её лицо смягчилось, и она улыбнулась той самой улыбкой, которую Нугзар так любил.
- Вот и хорошо, - сказала она. - Вот и славно. А то я боялась, что вы сами ещё не разобрались. А теперь вижу: разобрались.
- Вы не против? - спросила Лазарева с недоверием.
- Против? - бабушка всплеснула руками. - Да я только «за»! Я уж думала, он никогда никого себе не найдёт. Угрюмый ходил, как сыч. А с вами ожил. Я вас благословляю, Наташенька. Честное слово.
Лазарева вдруг всхлипнула и, повинуясь порыву, обняла старую женщину.
- Спасибо, - прошептала она. - Спасибо вам. За него. За всё.
- Ну-ну, - бабушка погладила её по спине, - будет сырость разводить. Пойдёмте к столу, пока чай не остыл
Когда они вернулись на кухню, Гибадуллин подозрительно посмотрел на обеих. У Лазаревой были чуть покрасневшие глаза, бабушка загадочно улыбалась
- Что случилось? - спросил он.
- Женские разговоры, - отрезала бабушка. - Не твоего ума дело.
Нугзар перевёл взгляд на Лазареву. Та кивнула: всё хорошо.
Он не стал допытываться.

Вечер опустился на город, когда они вышли из подъезда. Фонари уже зажглись, и их свет дрожал в лужах, оставшихся после дневного дождя. Пахло мокрой землёй и первой зеленью.
- Я провожу вас, - сказал Нугзар.
- Не надо, уже темно.
- Именно поэтому надо.
Они шли рядом, и их плечи иногда соприкасались. Улицы были пустынными, и можно было не прятаться, не оглядываться по сторонам.
- Знаешь, что бабушка мне сказала? - спросила Наталья Игоревна, когда они подошли к её дому.
- Что?
- Чтобы я не играла с тобой. Потому что если я тебя обижу, ты просто не выживешь.
Парень усмехнулся.
- Она преувеличивает.
- Нет, - Лазарева остановилась у подъезда и повернулась к нему. - Не преувеличивает. Я знаю, что ты чувствуешь. И я хочу, чтобы ты знал: я не играю. Я никогда не играла.
- Я знаю, - сказал он.
Их лица были совсем близко. Свет фонаря падал на её голубые глаза, делая их почти прозрачными.
- В субботу, - сказала Лазарева, чуть запинаясь, - у нас дополнительные занятия. Ты помнишь?
- Конечно. Олимпиада на следующей неделе
- Жду тебя в шесть. Не опаздывай.
- Не опоздаю.
Она помедлила. Потом подалась вперёд и поцеловала его - коротко, но нежно, касаясь губами уголка его губ. Отстранилась и тут же оказалась в его объятиях. Он обнял её крепко, прижимая к себе всем телом, и она почувствовала, как сильно бьётся его сердце под тонкой тканью куртки.
- Я люблю тебя, - прошептал он в её волосы.
- Я знаю, - ответила она, утыкаясь лицом в его плечо. - Я тоже тебя люблю. Иди домой. Завтра увидимся.
- Завтра.
Он отпустил её неохотно, медленно разжимая руки. Она улыбнулась, провела ладонью по его щеке и скрылась в подъезде.
Нугзар стоял у её дома ещё несколько минут, глядя на зажёгшееся окно. Потом развернулся и пошёл домой.
На душе было спокойно и светло. Так, как не было уже очень, очень давно.

В субботу в шесть.

Он уже считал дни.