44
Нугзар проснулся от запаха кофе.
Этот запах плыл из кухни, смешиваясь с чем-то ещё – кажется, с ароматом поджаренного хлеба и, может быть, ванили. Он медленно открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Не обшарпанный потолок коммуналки, не узкая койка в каморке у старушки. Над ним был светлый, чистый потолок, знакомая люстра с тремя плафонами, и шторы, которые он помнил.
Он лежал на диване в её квартире, укрытый пледом. Вчерашний вечер всплыл в памяти кадрами: дождь, дверь, её объятие, фильм, его голова на её плече. Он, кажется, так и заснул под тихий шум телевизора и лёгкие прикосновения её пальцев к волосам. Она, выходит, укрыла его, подложила подушку и дала досмотреть сны.
Нугзар сел, потянулся, разминая затёкшую шею. Из кухни доносился негромкий звон посуды и шаги – лёгкие, осторожные, чтобы не разбудить его. Он улыбнулся краешком губ, встал и, набросив плед на плечи, пошёл на звук.
В дверях кухни он остановился.
Наталья Игоревна стояла у плиты, переворачивая оладьи лопаткой. На ней был тот же вязаный уютный свитер и мягкие домашние штаны, волосы небрежно собраны в низкий хвост, из которого выбились пряди. Она не замечала его, сосредоточенно глядя на сковороду, и что-то тихо напевала
И в это мгновение что-то сжалось у него в груди. Нежность. Такая острая, что стало трудно дышать. Он стоял и смотрел на неё – на изгиб её шеи, на то, как она покусывает губу, переворачивая оладьи, на пар от чайника, поднимающийся к потолку, – и думал о том, что никогда не видел ничего красивее.
Парень сделал шаг вперёд, потом ещё один. Протянул руки медленно, неуверенно, словно боялся, что она растает. И замер в полушаге от неё, не решаясь коснуться.
Лазарева словно почувствовала его присутствие. Обернулась. Увидела его сонного, с примятыми кудрями и пледом на плечах, с протянутыми руками, которые застыли в воздухе. И поняла без слов.
Она отложила лопатку. Взяла его руки в свои и положила себе на талию. Прижала их, давая почувствовать тепло её тела сквозь мягкую ткань свитера. А потом обняла его в ответ, прижимаясь всем телом, утыкаясь лицом в его плечо.
— Доброе утро, — прошептала она.
— Доброе, — выдохнул он, зарываясь лицом в её волосы. — Я думал, это сон.
— Нет. Это завтрак. Оладьи почти готовы.
Он тихо засмеялся, и она почувствовала, как вибрация его смеха отдаётся в её теле.
— Я не про оладьи.
— Я знаю, — она чуть отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Я тоже боялась, что это сон. Но мы здесь. Мы настоящие.
Они стояли так ещё минуту, просто обнимаясь посреди кухни. За окном робко пробивалось мартовское солнце, высвечивая пылинки в воздухе. На плите шкворчали оладьи. И мир был на удивление правильным.
— Так, — Наталья Игоревна наконец отпустила его и вернулась к плите, — завтрак. У тебя же скоро электричка?
Нугзар взглянул на часы на стене. Половина десятого. Электричка в час дня. Ещё есть время.
— Успею, — сказал он, усаживаясь за стол.
Она поставила перед ним тарелку с оладьями, баночку с мёдом, чашку с кофе. Себе налила чай. Они завтракали, болтали о пустяках – о погоде, о том, что у Паши в колледже началась сессия, о том, что бабушка прислала варенье и просила передать ей банку. И за всеми этими пустяками теплилось что-то важное, невысказанное, что пряталось в паузах между словами.
— Мне скоро уезжать, — сказал он наконец, отодвигая пустую тарелку.
— Знаю, — она отставила чашку.
— Я не хочу.
— Я тоже.
Он помолчал, глядя на её руки, лежащие на столе. Потом накрыл одну из них своей ладонью – так, как делал это вчера вечером.
— Я приеду снова, как только смогу. На следующие выходные, может.
— Я буду ждать. И... — она замялась, — если будут новости из школы, я тебе сразу сообщу. По телефону.
— Договорились.
Они поднялись из-за стола. В прихожей он надел куртку, закинул на плечо рюкзак. Лазарева стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела на него с той самой смесью нежности и грусти, которую он так хорошо знал
— Можно я... — начал он, подходя ближе.
— Что?
Вместо ответа он наклонился и поцеловал её. Вчера это было отчаянием, сегодня это было обещанием. Медленный, осторожный поцелуй, в котором он старался вложить всё, что не мог выразить словами. Она ответила мягко, чуть дрогнув губами.
— Возвращайся, — сказала она, когда они отстранились.
— Обязательно.
Дверь закрылась. Шаги на лестнице стихли. Лазарева ещё долго стояла в прихожей, прижав ладонь к губам, и улыбалась.
Вечером того же дня телефон зазвонил, когда она сидела с книгой в кресле. На экране высветилось: «Нугзар». Она подняла трубку мгновенно.
— Ты доехал?
— Да. Я у себя.
— Как там?
— Нормально, — он помолчал. — Я знаю, что расстались мы всего несколько часов назад, но...
— Что?
— Я скучаю. Скучаю по вашему голосу. И по вашим рукам. И по тому, как вы ворчите, что я не ем завтрак.
Наталья Игоревна закрыла глаза, прижимая телефон к уху.
— Я тоже скучаю. Но у меня есть новости. Важные.
Он замер.
— Какие?
— Сегодня утром, сразу после твоего ухода, позвонил Виктор Петрович. Апелляция рассмотрена. Приказ об отчислении официально отменён.
В трубке повисла тишина.
— Нугзар?
— Я здесь. Я... — он выдохнул, и она услышала, как дрогнул его голос. — Это правда?
— Правда. Ты восстановлен, Нугзар. Ты снова ученик одиннадцатого «А».
— Но как же... бюрократия, всё такое...
— Оказалось, когда Ольга Викторовна признала ошибку, всё завертелось быстро. Виктор Петрович сказал, что ждёт тебя в школе в понедельник.
— Я... — он запнулся. — Я не знаю, что сказать. Спасибо. Господи, Наташа, спасибо.
— Это не только я, — сказала она, улыбаясь так, что заболели щёки. — Эдуард Янович, Светлана Михайловна, Элеонора Михайловна – все они вступились. Но это ещё не всё.
— Что ещё?
— Ты никуда не сможешь уехать от меня теперь, Гибадуллин, — сказала она с торжеством. — У тебя через неделю областная олимпиада по физике. Я готовила заявку, пока тебя не было. И организаторы подтвердили твоё участие.
— Олимпиада? — он издал звук, средний между смехом и всхлипом. — Но я же пропустил столько подготовки...
— Ничего, — отрезала Лазарева, и в её голосе прорезалась та самая стальная нотка, которую он так хорошо знал. — У нас есть семь дней. Заниматься будем каждый вечер. Я уже подготовила план. Ты справишься.
— Вы... ты так уверена во мне?
— Я всегда была в тебе уверена. С самого начала.
Он молчал, и она слышала его дыхание.
— Я вернусь, — сказал он наконец. — Не на выходные. Насовсем.
— Знаю, — ответила она. — Твоя парта тебя заждалась. И твоя учительница – тоже.
— Наташа...
— Да?
— Я люблю вас. Тебя. Я люблю тебя. И я приеду. Завтра же.
— Я люблю тебя тоже, — сказала она тихо. — И жду. И помни: у нас олимпиада. Не вздумай опоздать.
Он рассмеялся – легко, свободно, как не смеялся уже много месяцев.
— Не опоздаю, Наталья Игоревна.
— Наташа.
— Наташа, — повторил он, пробуя имя на вкус. — До завтра.
— До завтра.
Она положила трубку и ещё долго сидела в кресле, прижимая телефон к сердцу. За окном темнело, город зажигал огни, а она чувствовала, как внутри разливается тепло – не бурное, не ослепляющее, а спокойное, глубокое, как мартовское небо после дождя.
Впереди были олимпиада, выпускные экзамены, лето, поступление. Впереди были вопросы, на которые у них пока не было ответов, и трудности, которые им ещё предстояло преодолеть. Но всё это было не важно.
Важно было одно: он возвращается.