42
Город встретил Нугзара серым небом и промозглым ветром, который пробирался под куртку, сколько ни застёгивай молнию. Это был не тот город, где он вырос, - не было здесь ни знакомых улиц, ни старого парка с покосившейся скамейкой, ни школы на холме. Здесь всё было чужое: серые панельные многоэтажки, разбитые тротуары, непривычная сетка маршрутов, в которой он путался первые дни.
Он жил у друга, у Паши Королёва, бывшего одноклассника, который переехал сюда ещё после девятого класса. Паша учился в местном колледже на автомеханика, снимал крошечную комнату в коммуналке на окраине и был рад любой компании. Комната была обшарпанная, с потрескавшимся потолком и вечно подтекающим краном на общей кухне, но Нугзар не жаловался. Он вообще почти не разговаривал в эти дни.
- Слушай, ну ты как вообще? - спросил Паша однажды вечером, когда они сидели на продавленном диване и смотрели старый телевизор, показывающий помехи.
- Нормально, - ответил Гибадуллин, не отрывая взгляда от экрана.
- Ага, нормально, - хмыкнул Паша. - Ты уже неделю как тень ходишь. Может, расскажешь, что стряслось?
- Нечего рассказывать.
Паша вздохнул и больше не спрашивал. Он знал Нугзара ещё с тех времён, когда тот был весёлым, громким, задиристым мальчишкой. Видеть его таким - молчаливым, погасшим, - было странно и больно.
Дни тянулись однообразно. Нугзар просыпался рано, пил чай на общей кухне под неодобрительные взгляды соседей - пожилой женщины в бигудях и вечно пьяного мужика из дальней комнаты. Потом одевался и уходил в город. Он ходил по объявлениям. Искал работу.
Это оказалось труднее, чем он думал. Без аттестата его нигде не брали - ни грузчиком, ни разнорабочим, ни даже дворником. «ПТУ? - переспрашивали его. - Так поступать только с сентября. А сейчас что? Иди пока подрасти, пацан». Он возвращался в коммуналку, садился на диван и снова смотрел в одну точку.
Телефон лежал рядом. И почти каждый день он звонил.
Высветилось: «Н.И. Лазарева».
Нугзар смотрел на экран и не двигался. Телефон вибрировал, полз по колченогой тумбочке, а он просто смотрел, как буквы мигают на дисплее. Потом звонок обрывался. Через несколько минут приходило сообщение: «Перезвони, пожалуйста». Или: «Я волнуюсь». Или: «Я знаю, что ты меня слышишь».
Он читал каждое. И не отвечал.
Почему? Он сам не мог объяснить. Может быть, потому что боялся услышать в её голосе жалость. Может быть, потому что стыдился того, что уехал, не героем, не победителем, а изгнанником, вышвырнутым за ворота. Может быть, потому что не хотел, чтобы она знала, как ему плохо. Он обещал ей, что справится, а сам сидел в чужой коммуналке и не мог найти даже самой паршивой работы.
Но на десятый день что-то изменилось.
Был вечер. Паша ушёл на ночную смену в автосервис, соседи разбрелись по своим углам, и в комнате стало тихо, только ветер гудел за окном да капала вода из крана на кухне. Нугзар сидел на подоконнике, прижавшись лбом к стеклу, в точности как в тот, последний вечер перед отъездом. И когда телефон зазвонил снова, он вдруг взял его.
Посмотрел на экран. «Н.И. Лазарева».
И поднял трубку.
- Алло, - сказал он.
На том конце повисла пауза - такая долгая, что он подумал, не оборвалась ли связь. Потом раздался её голос.
- Нугзар.
Она произнесла это так, словно не верила, что он ответил. Словно ждала этого звонка сто лет.
- Привет, - сказал он тихо.
- Ты взял трубку, - выдохнула она.
- Да. Взял.
И снова пауза. Он слышал её дыхание - частое, сбивчивое, как после бега. Где-то на заднем плане у неё что-то шумело - кажется, чайник. Или это у него в ушах шумело от волнения.
- Как ты? - спросили они одновременно, и это вышло так неловко, что оба замолчали.
- Ты первый, - сказала она.
- Нет, - он чуть усмехнулся, впервые за эти дни. - Вы первая. Как вы?
Лазарева ответила не сразу.
- Я... нормально. Устала. Много работы. Третья четверть, сам знаешь. Вечная неразбериха с отчётами. Громов бесит. Ничего нового.
- А как ваше здоровье? - спросил он. - Вы болели тогда, после аппендицита. И потом, в ноябре. Вы вообще следите за собой?
- Нугзар...
- Следите?
- Да, - она, кажется, улыбнулась. - Слежу. Не курю. Сплю по шесть часов. Иногда даже обедаю.
- Уже прогресс.
Он снова замолчал, подбирая слова.
- А Эдуард Янович как? - спросил он. - Всё так же книги мне подсовывает?
- Подсовывает. Спрашивает о тебе каждый день. Говорит, что без тебя на литературе скучно. Светлана Михайловна тоже передаёт привет.
- Передайте им привет обратно.
- Передам.
Она помолчала, и он услышал, как она что-то передвинула - может быть, кружку или телефон переложила в другую руку.
- Нугзар, - сказала она осторожно, - а ты? Расскажи, как ты. Где ты живёшь? Что ешь? Ты вообще в порядке?
Он отвёл глаза от окна, посмотрел на трещину в стене, на чужой постер с какой-то рок-группой, на облупившийся подоконник.
- Живу у друга, - сказал он уклончиво. - У Паши. Помните его, приходил к нам?
- Королёв? Да, помню. Хороший парень.
- Да. Он здесь в колледже. Приютил меня пока.
- А работа? - спросила она. - Ты говорил, что будешь искать.
Нугзар закрыл глаза.
- Ищу, - соврал он. - Пока ничего подходящего. Но я в порядке. Правда.
- Ты точно в порядке?
- Точно.
Она не поверила. Он знал, что она не поверила. Лазарева вообще была удивительно чуткой к его настроению - всегда знала, когда он врёт, когда ему больно, когда он прячется за колкостями и молчанием.
- Нугзар, - сказала она мягко, - если тебе трудно, ты можешь мне рассказать. Я не буду давить. Но я хочу знать правду.
Он долго молчал. За окном стемнело окончательно, и в комнате горела только настольная лампа, бросая жёлтый круг на стол. Где-то за стеной соседка в бигудях включила радио, и оттуда доносилась старая песня - тихая, грустная, про любовь на расстоянии.
- Трудно, - признался он наконец. - Но это нормально. Я справлюсь.
- Ты всегда так говоришь.
- Потому что это правда.
Он вдруг понял, что слишком много говорит о ней и слишком мало о себе, и спросил:
- А как ваше сердце?
- Что?
- Сердце. Вы говорили тогда, что иногда у вас колет. От нервов. Проходили обследование?
- Господи, Нугзар, - она издала звук, средний между смехом и всхлипом. - Ты спрашиваешь про моё сердце?
- Да. А что такого?
- Ты сидишь в чужом городе, без аттестата, без работы, неизвестно где, а спрашиваешь про моё сердце?
- Ну да.
Она замолчала, и он услышал, как она сглотнула.
- Ты невозможный человек, Гибадуллин, - сказала она наконец. - Ты знаешь об этом?
- Догадываюсь.
- Моё сердце в порядке, - сказала она тихо. - Оно просто... скучает. Очень скучает.
Парень прижал телефон к уху крепче, словно это могло сделать её ближе.
- Я тоже скучаю, - сказал он едва слышно.
Теперь пауза была не неловкой, а наполненной. Такой, в которой слова уже не нужны - всё сказано между строк.
- Я подам апелляцию, - заговорила Лазарева, и её голос стал деловым, собранным, как на уроке. - Я нашла кое-что важное. Ольга Викторовна, которая написала на тебя докладную, перепутала фамилии. Она хотела наказать Гизатуллина, а записала тебя. Я заставила её признаться. Теперь у нас есть все основания требовать отмены приказа.
Юноша слушал и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.
- Правда? - спросил он.
- Правда. Я же обещала тебе. Я сделаю всё, чтобы тебя восстановили.
- Спасибо.
- Не благодари. Это моя работа. Ну, - она запнулась, - не только работа. Ты понимаешь.
- Понимаю.
За стеной радио заиграло новую песню повеселее. Соседка загремела посудой. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку
- Знаешь, что я сегодня нашла? - спросила вдруг Лазарева.
- Что?
- Твою записку. В ящике стола. Ту, где ты написал, что я красивая и сильная. Она пролежала там, кажется, несколько месяцев.
Нугзар улыбнулся - впервые за долгое время по-настоящему.
- Я думал, вы её выбросили.
- Я её храню. Вместе со стихами.
- Значит, два доказательства, - сказал он.
- Два, - подтвердила она. - Улики.
Они оба замолчали, но это было хорошее молчание как одеяло, под которым тепло.
- Вы сказали тогда, - начал Нугзар, - что через полгода всё решится. Помните?
- Помню.
- Полгода ещё не прошло.
- Я знаю. Но мне кажется, кое-что уже решилось.
- Что именно?
- Я больше не боюсь, - сказала она просто. - Я перестала бояться в тот день, когда ты уехал. Я поняла, что бояться - это когда теряешь что-то важное. А я уже потеряла. Теперь осталось только вернуть.
Нугзар прикрыл глаза и представил её сидящую на своей кухне, в той же чёрной кружке с чаем, с телефоном у уха. Представил её голубые глаза, её прямой стан, её пальцы, которыми она, наверное, сейчас нервно теребит край салфетки.
- Я вернусь, - сказал он. - Я обещал.
- Я помню. Я жду.
Они проговорили ещё час. Парень расспрашивал её о школе, об учителя. Она рассказывала о новых учениках, о том, что Соколова наконец-то вызвали к директору за его проделки, о том, что Громов понемногу сбавляет обороты. Он слушал её голос, и ему казалось, что она сидит рядом, как тогда, на подоконнике, положив голову ему на плечо.
Когда разговор подошёл к концу, Лазарева сказала:
- Я буду звонить.
- Я буду брать трубку, - ответил он.
- Обещаешь?
- Обещаю.
- Спокойной ночи, Нугзар.
- Спокойной ночи, Наташа.
Он положил телефон на тумбочку и лёг на диван. В комнате было холодно, одеяло кусалось, подушка пахла чужим домом. Но внутри, в самой сердцевине, горел огонь. Тот самый, который она зажгла в нём полгода назад и который не смогли потушить ни отчисление, ни чужой город, ни долгие дни одиночества.
Он заснул и впервые за долгое время не видел снов.
А Наталья Игоревна в своей квартире сидела у окна и смотрела на тающий мартовский снег. Телефон лежал у неё на коленях, ещё тёплый после долгого разговора. Она улыбалась и не могла остановиться.
Он взял трубку.
Спросил про её сердце.
Назвал её по имени.
Что бы ни случилось дальше, у неё уже было всё, ради чего стоило бороться.