11
День начинался обычно. Нугзар пришел в школу за час до звонка, как всегда, и занял свое место в коридоре у окна, листая конспекты по химии. Предмет давался ему тяжелее математики и физики: слишком много запоминания, слишком мало логики. Но он старался. После той контрольной, которую он написал на пять, отношение Лазаревой к нему не изменилось - она по-прежнему была холодна и требовательна, но хотя бы перестала вызывать к доске для показательных порок. Он был благодарен и за это.
Перед третьим уроком, химией, парень спустился в раздевалку, чтобы переобуться, и затем направился к кабинету, расположенному в старом крыле школы. Коридоры там были узкими, тускло освещенными, с запахом краски и сырости. Он шел, глядя под ноги, и не заметил, как из-за поворота вышли трое. Дима Соколов и двое его приятелей, те самые, что были с ним в день избиения.
- О, смотрите, герой пожаловал, - протянул Соколов, перегораживая путь. - Как жизнь, Гибадуллин? Дед твой еще не умер от старости? А то мы слышали, он тут всех учил уму-разуму. Сам-то кто после этого? Подкаблучник дедушкин?
Юноша попытался обойти их, но его схватили за плечи. Соколов подошел вплотную, дыша перегаром (с утра уже успел?), и прошипел:
- Ты думал, все кончилось? Нет, брат. Ты меня тогда при всех ударил. Я это не забыл. И твой дед... он поговорил с моими родителями, напугал их. А мне теперь дома втык дали. За все ответишь.
Гибадуллин молчал. Говорить было бесполезно. Он знал этот сценарий. Соколов ждал реакции: страха, попытки оправдаться, чего угодно. Но подросток просто смотрел в стену за его плечом.
- Слышь, ты! - Соколов толкнул его в грудь. - Со мной разговаривай!
Удар пришелся в то самое место, где еще не до конца зажили ребра. Нугзар охнул, согнулся, и в этот момент его ударили по лицу резко сбоку, так что голова дернулась и ударилась о стену. Перед глазами поплыли звезды.
- Что, слабо ответить? - издевался Соколов. - Нет деда рядом - нет и яиц?
Удары посыпались снова. По корпусу, по голове, по рукам, которыми он пытался прикрыть лицо. Парень не кричал. Он сжался, стараясь минимизировать урон. Где-то на заднем плане он слышал смех приятелей Соколова и их комментарии: «Да он овощ», «Выруби его, Диман», «Смотри, не убей, а то опять проблемы».
И в этот момент - щелчок замка.
Дверь кабинета химии, возле которого все это происходило, открылась, и на пороге появилась пожилая учительница, Марья Петровна. А за ее спиной - Наталья Игоревна Лазарева. Она что-то обсуждала с химиком, вероятно, планируя совместное мероприятие, и случайно оказалась здесь.
Обе женщины замерли. Соколов, увлекшись, не заметил их сразу и продолжал:
- ...ты, гнида, из-за тебя меня чуть из школы не выперли. Лазарева эта дура...
- Что здесь происходит? - голос Лазаревой прозвучал как удар хлыста.
Соколов обернулся. Его лицо вытянулось. Приятели отшатнулись.
- Наталья Игоревна, мы... это... он сам первый начал!
- Я все слышала, Соколов, - ледяным тоном сказала она, делая шаг вперед. - Все слова. Про «гниду» и про меня «дуру». Очень интересно. Продолжай, я слушаю.
Она подошла к юноша, который медленно выпрямлялся, прижимая руку к разбитой губе. Из носа уже текла кровь, пачкая светлую рубашку. Лазарева схватила его за плечо, пытаясь повернуть к себе лицом, чтобы оценить повреждения.
- Отойдите, - хрипло сказал Гибадуллин, отстраняясь. - Не надо.
- Тебе нужна помощь, - ее голос стал чуть мягче, но не потерял стальных ноток.
- Я сказал: не надо, - он отступил на шаг, почти упираясь спиной в стену. Его глаза, полные боли и унижения, смотрели на нее с недоверием. Та самая женщина, которая хотела его исключить, которая не поверила ему, которая выгнала с урока, теперь предлагала помощь? Слишком поздно. Или слишком фальшиво.
Лазарева на секунду растерялась. Она не привыкла, чтобы от ее помощи отказывались. Но она увидела в его взгляде то, чего раньше не замечала: не просто упрямство, а глубокую, застарелую травму. Человек, который привык, что ему никто не помогает, и который боится помощи, потому что за нее потом приходится платить.
- Марья Петровна, вызовите, пожалуйста, медсестру и сообщите классному руководителю, - сказала Лазарева, не сводя глаз с подростка. - А вы, Соколов, и ваши друзья - немедленно к директору. Я напишу докладную. Лично.
- Но он первый! - снова попытался оправдаться Соколов.
- Вы хотите, чтобы я привела свидетелей? Я и Марья Петровна все видели. И слышали. Идите, пока я не вызвала полицию.
Соколов, бледный, с перекошенным лицом, бросил на Нугзара ненавидящий взгляд и потащил своих подельников прочь. Лазарева повернулась к ученику.
- Садись на стул, - приказала она, указав на стоящий у стены стул. - Немедленно.
- Я в порядке, - он вытер рукавом кровь с лица.
- Ты не в порядке. У тебя кровь идет из носа, возможно, сотрясение. Сядь, я сказала.
Он сел. Не потому, что подчинился, а потому, что ноги вдруг стали ватными. Лазарева достала из кармана платок, намочила его водой из кулера в коридоре и протянула ему.
- Приложи к переносице. И голову назад.
Парень взял платок, но отодвинулся, когда она попыталась поправить его руку. Он сделал это сам. Молча. Отвернувшись.
- Я вызову такси, - сказала она после паузы. - Ты поедешь домой. Или лучше в травмпункт.
- Домой, - глухо ответил он. - К деду с бабушкой.
- Хорошо. Я позвоню твоей бабушке. У меня есть ее номер: мы иногда общаемся.
Он ничего не ответил. Только сжал зубы, чтобы не застонать от боли в ребрах.
Пришла медсестра, осмотрела его, сказала, что скорее всего сотрясения нет, но лучше отлежаться. Классный руководитель, Светлана Михайловна, прибежала встревоженная, начала расспрашивать. Он отвечал односложно, глядя в пол. В итоге его отправили домой. Лазарева вызвала такси и, когда юноша уходил, сказала ему в спину:
- Я не враг тебе, Гибадуллин. Запомни.
Он не обернулся.
Дома Гибадуллин рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Бабушка, увидев его в таком состоянии, всплеснула руками, но он отмахнулся: «Все нормально, ба. Просто устал. Я посплю». Она не стала спорить, просто накрыла его теплым пледом, погладила по голове и вышла, шепча молитвы.
Он провалился в тяжелый, без сновидений сон. Тело требовало отдыха, залечивая раны. Спал долго, до самого вечера. Проснулся от того, что в доме пахло пирогами и слышались голоса. Бабушкин голос - мягкий, успокаивающий. И еще один - четкий, ясный, женский. Знакомый до боли.
Подросток приподнялся на локте. Голова кружилась, но кровь уже не шла. Он посмотрел в щель приоткрытой двери. На кухне, за столом, сидела его бабушка, а напротив нее - Наталья Игоревна. Она держала чашку с чаем, что-то тихо говорила. Бабушка кивала, иногда вздыхала, вытирала глаза уголком платка. Они разговаривали о нем.
Нугзар не слышал слов, только интонации. Лазарева говорила без обычной своей жесткости, почти по-человечески. Бабушка слушала, потом отвечала что-то долго и печально. Разговор был серьезным, доверительным, таким, какой бывает между женщинами, когда речь идет о чужой беде, ставшей общей.
Парень почувствовал, как внутри поднимается мутная, тяжелая волна. Не благодарности. Злости. Она пришла в его дом, села за стол с его бабушкой, пьет чай и обсуждает его, как проблему. Как проект, который нужно спасать. Как неудачный эксперимент. Она не имеет права! Не имеет права вторгаться в его убежище, в его единственный безопасный уголок, разыгрывать из себя спасительницу.
Жажда пересилила злость. Горло пересохло. Юноша медленно встал, накинул кофту, вышел в коридор и направился к кухне, стараясь не шуметь, но не прячась. Он просто хотел воды. Воды и чтобы они замолчали.
Гибадуллин вошел. Обе женщины повернулись к нему. Бабушка - с испугом и нежностью. Лазарева - с тем самым холодным, оценивающим взглядом, который он так ненавидел, но теперь в нем была тень беспокойства.
- Нугзарчик, ты встал? Как себя чувствуешь? - засуетилась бабушка.
- Пить хочу, - хрипло сказал он, проходя к раковине.
Подросток налил стакан воды из графина, залпом выпил. И в этот момент в носу что-то щелкнуло - и горячая, алая струйка потекла по верхней губе, на подбородок, капая на пол. Боль была резкой, как удар. Нос, поврежденный при избиении, открылся снова.
- Ой, батюшки! - бабушка кинулась к нему с полотенцем.
Но Нугзар не мог больше терпеть. Всё - эта боль, эта женщина, сидящая на его кухне, эта бесконечная череда унижений, подстав, избиений, несправедливости - всё выплеснулось в одном жесте. Он размахнулся и со всей силы ударил ладонью по деревянному столу. Грохот был оглушительным. Чашки подпрыгнули, чай расплескался на скатерть.
- Нугзар! - бабушка отшатнулась.
- Все! Хватит! - закричал он, но крик вышел сиплым, сорванным. - Хватит меня жалеть! Хватит меня лечить! Хватит обсуждать меня за моей спиной!
Парень схватил с вешалки чистое кухонное полотенце, намочил его под краном, прижал к лицу, закрывая нос и рот. Холодная вода обожгла разбитую кожу, но немного притупила боль. Он стоял, сгорбившись, опираясь одной рукой о раковину, другой прижимая ткань к носу. Кровь пропитывала белое полотно алыми пятнами.
Наталья Игоревна не двинулась с места. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и впервые в ее взгляде не было ни льда, ни осуждения. Был только шок. И что-то еще, похожее на испуг. Не перед ним, а за него.
- Нугзар, - тихо сказала она, поднимаясь. - Я не хотела тебя злить. Я пришла...
- Не надо, - его голос из-под полотенца звучал глухо, сдавленно. - Не надо мне ничего объяснять. Вы все одинаковые. Сначала бьете, потом помогаете. Чтобы совесть была чиста.
- Ты не прав, - сказала она, но в ее голосе не было привычной уверенности. - Я не била.
- Вы не били. Вы просто судили. Исключить. Выгнать. Не поверили. А теперь чай с бабушкой пить? Чтобы я видел, какая вы добрая? - он убрал полотенце от лица. Кровь почти остановилась, но под носом остались разводы. - Уходите
- Нугзар, нельзя же так... - начала бабушка.
- Пусть уйдет, ба. Пожалуйста. - Он посмотрел на Лазареву. В его глазах была не ненависть, а усталое, бесконечное отчаяние. - Я не могу. Сейчас. Я просто не могу вас видеть.
Лазарева медленно кивнула. Она взяла свою сумку, поправила воротник.
- Я зайду завтра, - сказала она Галине Петровне. - Чтобы узнать, как он.
- Не надо завтра, - бросил юноша. - Никогда не надо.
Наталья Игоревна не ответила. Она вышла из кухни, и через минуту хлопнула входная дверь. Нугзар стоял у раковины, прижимая мокрую ткань к лицу, и смотрел на пустой стул, на котором она только что сидела. На недопитую чашку чая. На пятна крови на полу.
Бабушка молча подошла, обняла его за плечи, прижалась щекой к его спине. Он не отстранился, но и не ответил. Стоял, как каменный, чувствуя, как боль пульсирует в такт сердцу. И думал об одном: почему мир устроен так, что те, кто должен защищать, всегда оказываются палачами? И почему даже когда они пытаются стать защитниками, уже поздно? Слишком поздно для доверия. Слишком поздно для веры. Слишком поздно для всего.
А на улице, под фонарем, Наталья Игоревна стояла несколько минут, глядя на светящееся окно кухни. Ей было холодно, но она не замечала. Она думала о его лице, искаженном болью и злостью. О его словах: «Вы все одинаковые». И о том, что, возможно, она действительно не понимает его боли. И не хочет понимать. Или боится понять, потому что если поймешь, то уже не сможешь быть просто учителем, холодным и справедливым. Придется стать человеком. А это страшно. Страшнее любой докладной.