8
Следующее утро было серым и колючим, как наждачная бумага. Нугзар проснулся от того, что каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в рёбрах. Он открыл глаза, уставился в потолок веранды, где лучи утреннего солнца пробивались сквозь щели в старом шифере. Тело было чужим, тяжёлым, будто его вываляли в камнях.
Он осторожно приподнялся на локтях. Синяки за ночь расцвели пышным, багрово-фиолетовым цветом. Ребра с правой стороны ныли при каждом вдохе, но, кажется, ничего не сломано. На щеке распух жёсткий, сизый кровоподтёк, губа была разбита и запеклась чёрной коркой.
Бабушка уже возилась на кухне. Из-за стены доносился звон посуды и запах горячих лепёшек. Дед вернулся поздно ночью, почти под утро. Парень слышал его шаги, тихий разговор с бабушкой, потом долгое молчание. О чём они говорили, он не знал. Но когда дед утром зашёл к нему в комнату, его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который выполнил тяжёлую работу
– Как ты, внук? – спросил Тагир, садясь на край раскладушки.
– Жить буду, – хрипло ответил юноша. – Что там?
Дед помолчал, погладил бороду.
– Поговорил кое с кем. Не переживай. Больше не тронут.
Никаких подробностей. Гибадуллин не стал спрашивать. Он знал деда – тот не кидался словами. Если сказал «не тронут», значит, было нечто весомое. Говорили ли старики с родителями тех парней? Угрожали ли? Может, дед припугнул их чем-то по-своему, по-деревенски? А может, просто зашёл в школу и тихо, без крика, поставил всё на свои места? Подросток не знал. И, честно говоря, не хотел знать. Важно было другое: он не был один.
– В школу собираешься? – спросила бабушка, появляясь в дверях с подносом. На подносе дымилась чашка травяного чая, лежала румяная лепёшка с творогом и горсть мёда в плошке.
– Да, – твёрдо сказал Нугзар. – Надо.
– Ты посмотри на себя, – бабушка поставила поднос на стол, подошла, осторожно дотронулась до его щеки. – Люди же увидят. Спросят.
– Не спросят. А если спросят, скажу, что упал.
Он знал, что спросят. Но ему было всё равно. Ещё вчера он бы спрятался, сжался в комок, не пошёл бы. Но сегодня… Сегодня внутри горело что-то другое. Стыд? Нет. Упрямство. Злость. Желание показать им всем, что его не сломать. Не этими ударами. Не их тупой жестокостью.
Бабушка вздохнула, но спорить не стала. Она смочила ватку в отваре ромашки и аккуратно промыла его разбитую губу. Парень шипел от боли, но терпел.
– Сильно болит?
– Терпимо.
– Герой, – усмехнулась бабушка, но в её глазах стояли слёзы. – Смотри мне, герой. Если что, сразу домой звони. Я скажу деду, он мигом.
– Хорошо, ба.
Он надел самую тёмную, мешковатую толстовку с капюшоном, чтобы скрыть синяки на руках и корпусе, натянул джинсы, аккуратно причесал длинные чёрные кудри, стараясь, чтобы они падали на лицо и закрывали рассечённую скулу. В зеркале отражался чужой, измождённый парень с запавшими глазами и неестественной бледностью. Но глаза горели.
Он вышел из дома затемно, как всегда. Но теперь каждый шаг давался с трудом. Ребра ныли, при быстрой ходьбе перехватывало дыхание. Юноша шёл медленно, осторожно, но упрямо. Воздух был сырым, пахло прелыми листьями и дымом из труб. Город просыпался неохотно, ворчливо.
В школу он пришёл за час до звонка. Охранник, увидев его разбитое лицо, крякнул, но промолчал. Только головой покачал. Нугзар кивнул ему и прошёл к кабинету русского языка и литературы – у них по расписанию первым уроком была словесность, и он знал, что Эдуард Янович всегда приходит рано и оставляет дверь открытой.
Учитель русского уже был там. Сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Увидев Гибадуллина, он поднял голову и замер. Его усталое, интеллигентное лицо вытянулось.
– Здравствуйте, Эдуард Янович, – тихо сказал подросток, проходя к своей последней парте у окна.
– Здравствуй, Нугзар… – голос учителя дрогнул. – Что с тобой?
– Упал, – ровно ответил Нугзар, доставая тетрадь и учебник.
Эдуард Янович с минуту смотрел на него, потом тяжело вздохнул и ничего не сказал. Он был
слишком умён, чтобы верить в «упал». Но он также был слишком тактичен, чтобы допрашивать. Он лишь взял со стола небольшую баночку с зелёной мазью – от ушибов, которую всегда держал под рукой – и молча поставил на край стола, ближе к ученику.
– Если нужно, – только и произнёс он.
– Спасибо, – тихо ответил Нугзар и отвернулся к окну.
Они просидели в тишине минут сорок. Эдуард Янович проверял сочинения, Нугзар перечитывал параграф о лирике Блока. Тихо, спокойно. В этом молчании было что-то родственное.
Потом начали подтягиваться одноклассники. Они входили, косились на парня, перешёптывались. Кто-то сочувственно цокал языком, кто-то, наоборот, злорадно ухмылялся – мол, получил своё. Юноша не обращал внимания и смотрел в окно, на мокрый кленовый лист, прилипший к стеклу.
Прозвенел звонок. Урок начался. Эдуард Янович, собравшись с силами, принялся разбирать стихотворение «Незнакомка». Класс слушал вяло, конец четверти сказывался на всех. Подросток делал пометки в тетради, стараясь отключиться от боли в рёбрах. Ему даже становилось легче, когда он погружался в текст.
Где-то на середине урока дверь кабинета тихо приоткрылась. На пороге стояла Наталья Игоревна. В строгом сером платье, с обычным безупречным пучком на затылке. В руках – папка с бумагами и список.
– Извините, Эдуард Янович, – сказала она спокойным, ровным голосом. – Можно на пару минут прервать? Нужно отобрать ребят для подготовки к городскому мероприятию ко Дню учителя. Список утверждён директором.
– Да, конечно, Наталья Игоревна, – кивнул Эдуард Янович, откладывая указку.
Лазарева прошла в класс. Её голубые глаза быстро, профессионально окинули ряды. Она принялась вызывать фамилии по списку.
– Иванова, Петров, Сидоренко… – диктовала она чётко, без лишних эмоций. – И… Гибадуллин.
Нугзар поднял голову. Его? Зачем?
– Гибадуллин, – повторила она, чуть громче. – Нам нужен человек, который разбирается в музыке. Мне сказали, вы неплохо владеете аппаратурой и ориентируетесь в технической части. Пойдёте?
Он хотел отказаться. Открыл рот, чтобы сказать «нет», но встретился с её взглядом. В нём не было насмешки, не было вызова. Был деловой, сухой расчёт – ей нужен был рабочий инструмент, а не враг. И если он откажется, она просто найдёт кого-то другого. Но что-то внутри него дёрнулось.
– Хорошо, – тихо сказал он.
– Тогда соберите вещи, – она сделала шаг к выходу. – Идёте со мной прямо сейчас, у вас будет освобождение от этого урока. Я договорилась.
Она начала выходить в коридор, и в этот момент произошло неожиданное. Наталья Игоревна резко, нервным жестом одёрнула рукав своего платья – видимо, он зацепился за косяк двери. Движение было быстрым, отрывистым.
Парень вздрогнул.
Всем телом. Как от удара током. Его плечи вскинулись, голова инстинктивно втянулась в плечи, пальцы судорожно вцепились в край парты. Это длилось долю секунды, но этого было достаточно.
Наталья Игоревна замерла. Она почувствовала это движение. Медленно, очень медленно она повернулась к нему.
И увидела.
Капюшон его толстовки чуть сполз, открывая лицо. При тусклом свете ламп синяк на скуле проступил особенно отчётливо – сине-жёлтый, с тёмной каймой. Разбитая, распухшая губа. И под глазами – не просто тени, а землистая, мертвенная бледность.
И когда юноша, поняв, что она смотрит, инстинктивно попытался спрятать лицо, снова натягивая капюшон, она заметила край огромного кровоподтёка, спускающийся с шеи за воротник толстовки.
Никто в классе, кроме неё, не заметил этого короткого, почти незаметного вздрагивания. Никто не связал резкое движение учительницы и испуганную реакцию высокого, обычно невозмутимого парня. Но она всё поняла. Или почти всё.
Её глаза на секунду расширились. В их голубой глубине мелькнуло что-то, похожее на изумление, смешанное с совершенно неожиданным для неё самой чувством – похожим на… боль? Или стыд? Но оно быстро исчезло, задавленное привычной сдержанностью и железной самодисциплиной.
Лазарева отвернулась и спокойно, как ни в чём не бывало, вышла в коридор. Гибадуллин, собрав рюкзак, последовал за ней, чувствуя на себе взгляды одноклассников и долгий, печальный взгляд Эдуарда Яновича.
В коридоре Наталья Игоревна уже стояла со списком, дожидаясь остальных вызванных учеников. Когда все собрались – пять человек, – она повела их в актовый зал. Нугзар шёл последним, держась чуть поодаль.
В зале было прохладно и пахло пылью. Сцена, старые кресла, микрофоны. Лазарева распределила задачи: девочкам – разобрать слова ведущих, парням – настроить свет и звук.
– Гибадуллин, – она повернулась к нему, указывая на стойку с микшерным пультом. – Вы разбираетесь в этом?
Он кивнул, не поднимая глаз.
– Проверьте аппаратуру. К мероприятию всё должно работать безупречно.
Парень подошёл к пульту, привычным движением включил питание, проверил каналы. Пальцы двигались уверенно, почти автоматически. Он чувствовал её присутствие за спиной – она стояла в трёх метрах, наблюдая за всеми, но он знал, что её взгляд то и дело возвращается к нему.
Когда все разошлись по своим углам, Лазарева подошла ближе. Остановилась рядом, глядя на его руки, переключающие тумблеры.
– У вас лицо разбито, – тихо, почти шёпотом, чтобы никто не слышал, произнесла она.
Юноша замер. Потом продолжил работу.
– Упал.
– Не врите, Гибадуллин.
Он поднял на неё глаза. В её голубом взгляде не было холодного начальственного интереса. Была странная, неуместная для неё прямота.
– А вам какое дело? – тихо, почти беззлобно спросил он.
Она помолчала.
– Никакого, – наконец сказала Наталья Игоревна. – Но… если на вас напали, надо заявлять. В полицию. Или хотя бы директору.
– Уже разобрались, – сухо ответил Гибадуллин, возвращаясь к пульту.
Она хотела сказать что-то ещё. Её губы приоткрылись, но она сдержалась. Что она могла сказать? «Мне жаль»? Она не умела жалеть. «Почему вы не обратились ко мне»? Она не была тем человеком, к которому обращаются за помощью. Она была тем человеком, который пишет докладные и ставит двойки.
– Хорошо, – наконец сказала она ровно. – Занимайтесь.
Она отошла к сцене, к девчонкам, и больше за весь день не подходила к нему. Но в её спине, в её прямой, неестественно прямой осанке, чувствовалось напряжение. Словно она вела внутренний диалог, в котором слова «мне всё равно» проигрывали каким-то другим, непривычным, неудобным словам.
Подросток просидел у пульта до конца перемены, потом ушёл на следующий урок. Весь день он ходил как во сне, механически выполняя задания, стараясь не шевелиться лишний раз. Синяки ныли, ребра болели, но внутри, в самом глубоком месте, росло странное, почти непонятное ему самому спокойствие. Дед разобрался с теми парнями – он не знал как, но верил, что те больше не тронут. Учительница увидела, но не стала лезть с нравоучениями. Мир не рухнул. Наоборот, он стал чуть более понятным, чуть более выносимым.
После уроков Нугзар, как обычно, задержался. Выходя из школы, он оглянулся. Никого. Только мокрый асфальт и редкие прохожие. Он поправил лямку рюкзака и зашагал домой – к деду, к бабушке, к их теплу и молчаливой защите. Крыша над головой была починена. Его собственная крыша – тоже. Пока ещё шатко, пока ещё со щелями. Но она держалась.
А Наталья Игоревна, стоя у окна учительской и глядя, как высокая, сутулая фигура в тёмной толстовке исчезает за поворотом, думала о том, что не спросила его о синяках при всех. И не доложила директору. И не написала докладную. И это было так не похоже на неё, что она сама себя не узнавала.
«Никакого дела», – повторила она про себя его слова.
И поняла, что это была ложь.