1
Последние дни августа в городе всегда были особенными. Воздух, еще по-летнему теплый, уже носил в себе едва уловимую горьковатую ноту увядающих листьев и ночной прохлады. Казалось, само время замедляло свой бег, задерживаясь на пороге между свободой и обязательствами. Для Нугзара Гибадуллина этот порог ощущался особенно остро: через два дня начинался его последний, одиннадцатый класс. А через месяц, двадцать девятого сентября, ему исполнится семнадцать. Возраст, который в детстве казался синонимом почти космической взрослости, теперь выглядел подозрительно шаткой границей между «еще ребенком» и «уже взрослым».
Он шел по знакомому маршруту от своего дома к дому деда, заложив руки в карманы узких, потертых на коленях джинс. Рюкзак, набитый не книгами, а сменой одежды, планшетом и зарядками, болтался на одном плече. Он был высок, под метр восемьдесят, его длинные, черные, вьющиеся до самых плеч волосы привлекали взгляды прохожих. Одни - осуждающие, другие - заинтересованные. Парень привык к тому и к другому, выработав на все случаи жизни защитную маску равнодушия, граничащего с высокомерием. Маску, за которой удобно было прятать вечный внутренний сумбур, присущий, вероятно, всем шестнадцатилетним, но ему казавшийся исключительно его крестом.
Ему нужно было переночевать у деда. Не потому, что дома были проблемы - просто иногда хотелось сменить обстановку, вырваться из поля зрения родителей, даже самых любящих. Дед никогда не задавал лишних вопросов. Он просто открывал дверь, и его морщинистое, похожее на доброго орла, лицо озарялось беззвучной, теплой улыбкой. Там, в старом доме с запахом книг, травяного чая и яблочной пастилы, время текло иначе. Там можно было просто быть, а не казаться.
Но до этого островка спокойствия нужно было добраться. Автобус, на который он рассчитывал, только что упылил в сгущающиеся сумерки, оставив у остановки облако выхлопных газов и юноши. Он хмыкнул, вытащил из кармана телефон. Экран был темным и мертвым - сел окончательно, забыл зарядить с утра. Вокруг сгущались ранние осенние сумерки, и фонари еще не зажглись. Нужно было узнать, сколько ждать следующего.
На остановке, кроме него, была еще одна фигура. Девушка. Лет двадцати пяти, не больше. Она стояла, чуть отвернувшись, смотря куда-то вдаль по линии движения автобусов, и в ее позе читалось легкое нетерпение. Гибадуллин бросил на нее беглый взгляд: невысокая, в легком пальто поверх джинсов, темные волосы собраны в небрежный, но изящный пучок. В руках - бумажный стаканчик с кофе. Он подошел ближе, на расстояние полутора метров, и сказал, глядя куда-то мимо ее уха:
- Часы есть? Время подскажешь?
Он не хотел грубить. Он просто говорил так, как привык: без предисловий, прямо, немного с вызовом. Голос ломался не так часто, как год назад, но низкие, бархатные ноты все еще боролись с проскальзывающей юношеской сипотцой.
Девушка медленно повернула голову. И тут он увидел ее глаза. Голубые. Не просто светлые, а пронзительно-голубые, как два осколка зимнего неба, внезапно возникшие в сером городском пейзаже. В них было что-то холодное и оценивающее. Она оглядела его с ног до головы: длинные волосы, чуть сдвинутые брови, джинсовую куртку нараспашку, ссадину на костяшке правой руки (остаток вчерашней возни с младшим братом). Взгляд ее скользнул по темному экрану телефона в его руке.
Уголки ее губ, не тронутых помадой, чуть поднялись. Не в улыбке. В выражении легкой, но безошибочной брезгливости.
- Во-первых, - сказала незнакомка четко, отчеканивая каждый слог, - «подскажете». А не «подскажешь». А во-вторых, прежде чем у людей время спрашивать, не мешало бы элементарным манерам научиться. Хотя бы «здравствуйте» сказать.
Что-то внутри подростка вспыхнуло. Не яростью, а мгновенным, белым от обидного стыда жаром. Эти глаза, этот тон - снисходительный, преподавательский, будто он невысокий паренек, а несмышленый щенок. Вся его подростковая ранимость, вся болезненная чувствительность к любой, даже мнимой несправедливости, сконцентрировалась в одну точку в груди. Маска равнодушия треснула.
- Иди нахуй, - выдохнул он. Тихо, но отчетливо. Без выражения. Просто констатация факта, что его желания видеть ее и слышать здесь и сейчас больше нет.
Он развернулся и пошел прочь. Быстро, широко шагая, чувствуя, как кровь стучит в висках. За спиной он не слышал ни слова, только ощущал на себе ее взгляд, теперь уже, наверное, не просто холодный, а обжигающе-негодующий. «Хам. Деревенщина. Недоучка». Он мысленно дорисовывал ярлыки, которые она сейчас на него навешивала. Пусть. Какая разница? Мир был полон таких, как она: самоуверенных, гладких, считающих себя вправе раздавать оценки и уроки поведения первому встречному.
Мысль о том, что он сам подставился, что его тон и впрямь мог сойти за грубость, даже не возникла. Обида была слишком свежа и сладка. Нугзар шел, стиснув зубы, наслаждаясь горьковатым вкусом собственного возмущения. Он представлял, как она, наверное, смотрит ему вслед, как эти ее красивые голубые глаза округляются от возмущения. Хорошо. Пусть знает, что не все будут терпеть ее замечания.
Через двадцать минут быстрой ходьбы парень уже сворачивал в знакомый тихий двор, застроенный старыми двухэтажками. Здесь пахло не бензином и пылью, а влажной землей из палисадников и дымком из печной трубы одного из домов. Окно на первом этаже в угловом доме светилось теплым, желтым светом - дед ждал.
Юноша сбавил шаг, отряхнул кроссовки о старую скобу у крыльца. Сердце уже не колотилось так сильно, но осадок от стычки на остановке оставался как грязь на подошве. Он глубоко вдохнул, выдохнул и нажал на звонок.
Дверь открылась почти сразу. И появился он - Тагир Гибадуллин, дед. Невысокий, сухонький, в просторной домотканой рубахе и мягких домашних штанах. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось картой целой жизни, но глаза смотрели на внука с таким безоговорочным, немым приветствием, что весь комок гнева и обиды в груди подростка начал таять сам собой.
- Заходи, заходи, Нугзарчик, - проговорил дед хрипловатым, тихим голосом. - Я уж думал, автобус опять с расписанием не дружит.
- Пешком пришел, - буркнул Гибадуллин, переступая порог.
Знакомый запах обнял его, как второе, более надежное жилище: старые книги, сушеные яблоки и мята, восточные пряности, вечный запах печеного картофеля из духовки. В прихожей горел маленький светильник-ночник, отбрасывая мягкие тени.
- Пешком хорошо, - кивнул дед, закрывая дверь. - Воздух свежий. Голова яснее. Иди, разувайся. Чайник только вскипел.
Нугзар скинул куртку, повесил ее на вешалку, рядом с дедовским старомодным драповым пальто. Снял кроссовки и поставил их аккуратно. Здесь, в этом доме, его высокий рост и длинные волосы переставали быть вызовом или проблемой. Они были просто частью его, как дедовы морщины - частью деда.
Он прошел в кухню - небольшую, заставленную банками с соленьями и связками трав. На столе под кружевной салфеткой уже лежала пастила, в печке потрескивали дрова. Дед налил в две пиалы крепкий, темный чай.
- Садись, - сказал он. - Рассказывай, что нового.
Парень сел, обхватил теплую пиальную руками. Рассказывать? Про то, что провалялся полдня, слушая музыку? Про то, что с братом подрался как малые дети? Про ту дуру на остановке? Стыд, уже не гневный, а тихий, заполз в душу.
- Да ничего особого, - пробормотал он, отпивая чай. Он обжигся, но не подави виду. - Все как всегда.
Дед внимательно посмотрел на него. Его взгляд был не оценивающим, как у той девушки, а внимательным, читающим.
- «Ничего» не бывает, - мягко сказал Тагир. - Либо дождь, либо солнце. Либо на душе спокойно, либо колючее что-то зацепилось. Как занозу не вытащишь - болеть будет.
Подросток молчал, глядя на пар над чаем. Может, и правда как заноза. Глупая, мелкая, но досадная.
- Нахамил сегодня одной тетке, - вдруг выпалил он, сам удивившись своей откровенности. - На остановке. Время спросил, а она мне... про манеры лекцию прочла.
Он ожидал вопроса, осуждения или, на худой конец, поучительной истории из молодости деда. Но мужчина лишь тихо хмыкнул, отодвигая от печи чугунок с картошкой.
- И что же ты ей сказал? - спросил он безо всякого осуждения в голосе, с легким, едва уловимым любопытством.
- Сказал... чтобы она шла... ну, куда подальше, - смущенно пробормотал юноша, опуская глаза.
Дед медленно кивнул, размешивая в своей пиале ложечку абрикосового варенья.
- Кратко, - произнес он наконец. - Ясно. Прямо. Не каждый так может.
Нугзар поднял глаза, ожидая подвоха. Но лицо деда было серьезным.
- Она первая полезла не в свое дело, - сказал он, чувствуя, как оправдание звучит слабо даже в его ушах.
- Может, и полезла, - согласился Тагир. - Кто ее знает, что у нее на душе было. Может, своего хмурого начальника в тебе увидела, а может, просто день неудачный. А ты... ты что увидел?
Юноша задумался. Что он увидел? Красивое, холодное лицо. Глаза, смотревшие на него свысока. Ощутил укол собственной неуверенности, которую она так ловко задела.
- Блажь, - хмуро сказал он. - Барышня, которой все должны.
- Барышня... - повторил дед задумчиво. - Видишь, ты уже и портрет составил. А время-то она тебе сказала?
Парень смущенно покачал головой.
- Нет.
- Значит, и спрашивал зря, и ругался зря. Двойная потеря. Обида как ржавчина, Нугзарчик. Съедает изнутри. Особенно обида на случайного человека. Он-то прошел и забыл, а ты свою носить будешь. Зачем тебе лишняя тяжесть?
Он говорил негромко, его слова тонули в треске поленьев. Гибадуллин слушал. Гнев окончательно ушел, осталась лишь усталость и тот самый стыд, но теперь уже не перед той девушкой, а перед самим собой. И перед дедом, который видел его насквозь и все равно наливал чай, все равно смотрел с тихой любовью.
- Ладно, - вздохнул Нугзар. - Проехали.
- Проехали, - согласился Тагир. - Картошка с лучком и сальцем сейчас будет. Есть будешь?
- Конечно, - парень даже улыбнулся. Уголками губ. Натянуто, но это было начало.
После ужина, простого и невероятно вкусного, они перешли в маленькую гостиную. Дед устроился в своем кожаном кресле у торшера, взял газету. Юноша растянулся на старом диване, уткнувшись в планшет, наконец-то заряжающийся от дедовой зарядки. Он листал ленту соцсетей, но мысли возвращались к остановке. К ее глазам. «Подскажете». Черт, да она, в сущности, была права. Он мог бы сказать «извините» или «здрасьте». Не сделал. Почему? Потому что это казалось слабостью? Потому что боялся, что его «здрасьте» прозвучит неуверенно, юно, смешно?
Он украдкой взглянул на деда. Тот, в очках, медленно водил пальцем по строчкам газеты, изредка покачивая головой или тихо цокая языком. В его спокойствии, в этой погруженности в простое действие была такая сила, такая несокрушимая основательность. Рядом с ним подросток чувствовал себя одновременно и взрослее, и... защищенным. Как будто все эти внешние бури - мнения незнакомых девушек, школьные драмы, внутренние метания - были просто рябью на поверхности глубокого и неизменного озера.
- Дед, - вдруг спросил Нугзар, не отрываясь от экрана. - А тебе никогда не хотелось... ну, послать всех и уехать куда-нибудь? Совсем.
Тагир отложил газету, снял очки, протер их краем рубахи.
- Хотелось, - честно ответил он. - В шестнадцать - постоянно. В двадцать пять, когда на стройке прораб-дурак начальствовал, - тоже. Да и позже... - он задумался. - Но «всех» - понятие растяжимое, Нугзар. Одних пошлешь - другие обидятся, а они-то ни при чем. И уезжать-то некуда. Потому что главные люди - они ведь не снаружи. Они тут, - он ткнул пальцем себе в грудь. - И с ними никуда не уедешь. Их ни послать, ни забыть. С ними договориться надо
«Договориться». Странное слово. Не «победить», не «задавить», не «проигнорить». Договориться.
- А если не получается? - тихо спросил юноша, думая о своей вспыльчивости, о мгновенной готовности к бою.
- Значит, еще не время, - пожал плечами дед. - Или не с теми словами подошел. Я, вот, с твоей бабушкой первые два года только и делал, что ссорился. Обоим характеры достались огненные. А потом научились. Она - меня тормозить, я - ее слушать. Это и есть договор.
Подросток не мог представить деда молодым, вспыльчивым. Он видел его только таким - мудрым, терпеливым островком. Но, наверное, и дед когда-то был высоким, горячим парнем со своими демонами. Может, даже и с длинными волосами.
- Спать пора, - сказал Тагир, поднимаясь с кресла. - Завтра, говорят, дождь будет. Хорошо под одеялом слушать. Белье чистое на твоей полке лежит.
Он прошел, похлопал внука по плечу. Легко, по-мужски. И от этого жеста стало спокойно.
Нугзар залез на антресоль, которая с детства служила ему спальней в этом доме. Низкий потолок, знакомые потертые обои, полка с его старыми игрушками и книгами. Он разделся, погасил свет и лег, укрывшись тяжелым, пахнущим свежестью и солнцем стеганым одеялом.
Из окна был виден кусочек неба, затянутого тучами, и верхушки старых кленов, шуршавших листьями. Где-то там была та девушка с голубыми глазами. Она, наверное, уже дома. Рассказывает подруге или парню о наглом, невоспитанном подростке с длинными волосами. Злится или уже забыла. А он лежит здесь, под дедовым одеялом, и дышит.
Мысль о ней больше не жгла. Она была просто фактом, как прошедший дождь или уехавший автобус. Дед был прав: зачем таскать с собой эту тяжесть? Он сосредоточился на звуках дома: скрип половицы под ногами деда, тихое бормотание телевизора в дальней комнате, гул чайника на плите. Здесь не нужно было казаться. Здесь можно было просто быть высоким, нескладным, почти семнадцатилетним Гибадуллиным, который нахамил незнакомой девушке и теперь немного стыдился этого. Но которого любили. Безусловно и тихо.
Он закрыл глаза. Скоро первый сентября. Скоро семнадцать. Скругятся углы? Вряд ли. Но, может, появится чуть больше терпения. К другим. И к себе.
А за окном, послушный обещанию деда, начал накрапывать осенний дождь. Тихо, убаюкивающе. И в этом ритме уже не было тревоги, а только медленное, неотвратимое движение времени вперед, к новому дню, к новым ошибкам и, возможно, к новым, уже чуть более мудрым договоренностям с самим собой.