Осколки души

Она умерла на Вормире. С именем «Наташа», которое никто не услышал. Камень забрал её без торга, без паузы — просто выпил свет из глаз, и мир свернулся в точку.

Наташа не помнила, как долго длилась тьма. Секунду? Вечность?

А потом лёгкие обожгло воздухом. Живым, холодным, сырым.

Она открыла глаза. Над ней было не красное небо Вормира, а серое, ночное, с моросящим дождём. Под спиной — не каменный выступ, а колючая листва и мягкая земля.

Она села резко, всем телом, ожидая боли от переломанных рёбер. Но боли не было. Только глухая, ноющая пустота в груди — будто душу вынули, покатали по стеклу и кое-как вставили обратно.

Наташа провела рукой по животу, по груди. Ни крови, ни раны. Целый комбинезон, только разорванный у ключицы — зацепился о скалу в тот последний миг. Она поднесла пальцы к лицу. Они дрожали. Живые пальцы живой руки.

— Я… — её голос сорвался. Она не знала, кому задаёт вопрос. — Что?

Тишина. Только дождь шелестит по листьям.

Она встала, пошатываясь, как новорождённый жеребёнок. Ноги слушались плохо, но слушались. Вокруг был лес. Не Выжженная Земля и не чужие планеты — просто старый, мокрый лес, пахнущий прелыми листьями и бензином от ближайшей трассы.

Где-то вдалеке завыла полицейская сирена. Знакомый звук. Слишком знакомый для того, чтобы быть сном.

Наташа побрела к огням.

Первый, кого она увидела, был случайный водитель на заправке. Он чуть не выронил кофе, когда она шагнула в круг света. Грязная, мокрая, с безумными глазами и красными пятнами от пыли Вормира на щеках.

— Эй, мэм, — он попятился. — С вами всё в порядке? Вызвать полицию?

— Нет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал мягче. — Только скажите, какой сегодня год и где я.

— Огайо, — он смотрел на неё как на бомбу замедленного действия. — Двадцать двадцать четвёртое октября.

— Год?

— Двадцать третий.

Двадцать двадцать третий. Она умерла в двадцать двадцать третьем? Или прошло больше? Она не помнила. Память о той стороне рассыпалась пеплом при попытке за что-то зацепиться.

— Спасибо, — кивнула она и ушла в темноту, оставив мужчину в полном недоумении.

Час спустя она взломала старый таксофон. Пальцы — такие родные, такие живые — забегали по кнопкам с автоматизмом, въевшимся в кровь. Она набрала номер. Тот, единственный, который значил больше, чем все коды доступа SHIELDа вместе взятые.

Гудки. Первый. Второй. Пятый. Десятый.

Ей показалось, что она слышит, как в доме Клинта Бартона не берут трубку специально. Что его нет. Что её больше никто не ждёт.

И вдруг — щелчок.

— Алло? — голос хриплый, больной, сломанный.

— Клинт, — выдохнула она. И поперхнулась слезами, которые не собиралась показывать никогда. — Это я.

Тишина такая долгая, что Наташа посмотрела на трубку — не отключилась ли связь.

— Кто это сказал? — голос Клинта стал металлическим. — Это чёртова жестокая шутка?

— Нет. Клинт, это Наташа. Я не знаю как, но… я здесь.

— Докажи, — выдохнул он. В этом одном слове было столько боли, сколько она не слышала даже после Таноса. — Докажи, или я найду тебя и убью собственными руками за эту шутку.

Она закрыла глаза. Воспоминания хлынули потоком — не выбранные специально, а самые живые, самые настоящие.

— Ты назвал меня проблемой за две секунды до того, как я прыгнула. Сказал, что я всегда была проблемой. А потом я отпустила руки. — Она сглотнула. — И ещё. У тебя на кухне, в фермерском доме, третья снизу плитка шатается. Ты обещал Лайле её починить ещё в двадцатом году, когда мы праздновали её день рождения и я принесла тот ужасный торт с клубникой, потому что не умею печь. Плитка до сих пор шатается.

В трубке сначала тишина. А потом всхлип — такой резкий, будто человека ударили в солнечное сплетение. Клинт Бартон, лучник Мстителей, отец троих детей, человек, который видел ад и вернулся оттуда с улыбкой, — плакал как ребёнок.

— Где ты? — прорычал он сквозь рыдания. — Сиди на месте. Не двигайся. Не смей никуда уходить. Я… Господи, Нат. Я заберу тебя. Я сейчас же выезжаю.

Она не ответила. Только назвала адрес заправки и положила трубку.

А потом села прямо на мокрый асфальт, прислонилась спиной к холодной стене телефонной будки и дала себе пять минут на то, чтобы разрыдаться. Дождь маскировал слёзы — она всегда это любила. Можно плакать, и никто не увидит твоей слабости.

Пять минут прошло. Она вытерла лицо грязным рукавом и поднялась.

Но тут её взгляд упал на что-то, отчего сердце пропустило удар.

На заправке, у стойки с энергетиками, стояла девушка. Та самая, которую Наташа знала лучше, чем себя. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, на плече — потрёпанный рюкзак, а на лице — выражение человека, который разучился улыбаться.

Елена.

Наташа застыла, не в силах выдохнуть.

Елена тоже её заметила. Сначала просто скользнула взглядом — грязная женщина у будки, мало ли бродяг в Огайо. А потом взгляд вернулся. Замер. Расширился.

Банка колы выпала из Елениных рук, покатилась по полу с металлическим стуком.

— Наташа? — голос сёстры был тихим, почти детским. Не тем опасным шёпотом Чёрной Вдовы, каким они разговаривали на заданиях, а настоящим. Своим. Которым Елена не пользовалась уже много лет. — Это не может быть ты.

— Елена, — Наташа шагнула вперёд. — Это я. Это правда я.

— Ты умерла. — Елена не двигалась. Она смотрела так, будто перед ней призрак. — Я была на твоей поминальной службе. Я… у меня была твоя фотография. Я её сжигала, чтобы попрощаться. Почему ты не на небесах?

— Не знаю. — Наташа подошла ближе. — Я просто открыла глаза — и вот я здесь. Мокрая, живая и такая же испуганная, как ты.

— Я не испугана, — автоматически ответила Елена. И тут же разрыдалась.

Она бросилась вперёд, ударив Наташу так сильно, что та пошатнулась. Но это были не удары — это были объятия. Елена вцепилась в сестру мёртвой хваткой, уткнулась лицом в её мокрое плечо и завыла — тихо, страшно, так, как плачут только дети, потерявшие всё и вдруг нашедшие чудо.

— Я видела, как ты упала, — шептала Елена в перерывах между всхлипами. — Мне приснился сон. Я проснулась и знала, что ты умерла. Я чувствовала это. Дыра в груди. Ты не представляешь…

— Представляю, — прошептала Наташа, гладя сестру по волосам. — Потому что у меня такая же.

Они стояли под дождём, обнявшись, посреди провинциальной заправки в Огайо. Случайные люди обходили их стороной, кто-то снимал на телефон, кто-то крутил пальцем у виска. Но им было всё равно.

— Как ты здесь оказалась? — спросила наконец Наташа, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть сестре в глаза.

— Я искала тебя, — Елена сглотнула, вытирая лицо рукавом. — Глупо, да? Ты умерла, а я всё равно ездила по местам, где мы были вместе. Будапешт. Прага. Огайо — вспомни, мы здесь прятались от Дрейкова в две тысячи восемнадцатом? Я думала, если буду в тех же местах… может, почувствую тебя. Может, пойму, что ты не совсем ушла.

— И почувствовала?

— Нет. — Елена криво улыбнулась. — Увидела. Это лучше.

Вдали заурчал двигатель. Фары резанули по мокрому асфальту. Наташа обернулась и увидела видавший виды фургон, который влетел на заправку, завизжав тормозами. Из него, спотыкаясь, вывалился Клинт Бартон — растрёпанный, небритый, в домашней футболке, накинутой прямо на пижаму.

Он замер в двух шагах, уставившись на двух женщин.

— Ты сказала «я», — прохрипел он. — Но не сказала, что вас двое.

— Сюрприз, — выдавила Елена, всё ещё не отпуская сестринской руки.

Клинт сделал один шаг. Второй. А потом рухнул на колени прямо в лужу и обхватил обеих, прижимая к себе так, будто боялся, что они исчезнут, если ослабит хватку.

— Я видел, как ты умерла, — прошептал он Наташе в макушку. — Я держал твою руку, пока она не стала холодной. Я…

— Знаю, — ответила она. — Поэтому я и вернулась. Потому что обещала тебе: я всегда буду рядом. Даже когда не должна.

Они сидели втроём на мокром асфальте, пока дождь смывал с них горе, недоверие и годы разлуки.

А в небе над Огайо, там, где не было видно ни одной звезды из-за туч, кто-то — может быть, Камни, может быть, сама Вселенная — наблюдал за этим маленьким чудом и улыбался.

Потому что иногда даже у смерти есть обратный билет.

— Конец первой части.