4
Это случилось через две недели после той ночи в студии. Мы сидели в крошечной круглосуточной шаурмечной на окраине — месте, которое Эмма выбрала с присущим ей чувством иронии. На мне снова была её куртка, а в воздухе пахло дешёвым кофе и дождем.
Эмма молча доела свой заказ и вдруг отложила салфетку. Она посмотрела на меня своим фирменным взглядом — прямым и испытывающим, от которого у меня до сих пор мурашки бежали по спине.
— Знаешь, Амели, — начала она, крутя на пальце то самое серебряное кольцо. — Я не очень хороша в традиционных сценариях. Я не умею дарить цветы, которые завянут через три дня, и я ненавижу все эти двусмысленные игры в «мы просто друзья, которые проводят вместе каждую ночь».
Я замерла с пластиковым стаканчиком в руках. В груди что-то натянулось, как струна.
— Моя жизнь — это чернила, — продолжала Эмма, и её голос стал чуть тише. — Если я наношу линию, я делаю это навсегда. Я не привыкла работать на черновиках. И с людьми у меня так же. Я хочу, чтобы ты знала: для меня ты — не просто «интересный проект» и не способ скоротать время между сеансами в студии.
Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей. Её пальцы были теплыми и слегка шершавыми.
— Я хочу, чтобы мы были вместе. Официально, странно, громко — как угодно. Но чтобы я знала, что, когда я планирую следующий маршрут, в навигаторе всегда стоит твоя точка. Ты согласна стать моей постоянной... — она на секунду запнулась, подбирая слово, и усмехнулась, — моим постоянным соучастником?
Я смотрела на её шрам над бровью, на янтарные глаза, в которых сейчас не было ни капли насмешки. Весь мой офисный рационализм, все таблицы и планы полетели к черту.
— Я согласна, — ответила я, чувствуя, как внутри разливается невероятное облегчение. — Но при одном условии.
Эмма прищурилась:
— Каком?
— Маршрут до дома сегодня выбираю я.
Эмма рассмеялась — тем самым
грудным, искренним смехом, который я полюбила больше всего на свете. Она сжала мою руку так крепко, что я почувствовала пульс её сердца через ладонь. Так мы и начали встречаться — без пафоса, над пластиковыми стаканчиками, закрепляя наш союз надежнее, чем любой подписью в контракте.
Реакция Олы была предсказуемой: когда я позвонила ей и просто сказала: «Мы с Эммой вместе», на том конце провода раздался такой ультразвуковой визг, что мне пришлось отодвинуть телефон от уха.
— Я знала! Амели, я знала это с той самой секунды, как она подошла к тебе в баре! — кричала Ола. — Ты наконец-то выбросила свои таблицы и выбрала жизнь! Так, когда свадьба? Я уже выбираю платье подружки невесты, и оно точно не будет серым!
Я смеялась, слушая её восторженную тираду, но в голове крутилась совсем другая мысль. Ола была лишь приятным шумом на фоне того важного шага, на который я решилась в тот же вечер.
Когда мы с Эммой сидели на моем диване, окруженные тишиной моей слишком правильной квартиры, я поняла, что этот «порядок» мне больше не нужен.
— Знаешь, — я повернулась к ней, перебирая пальцами край её футболки, — у меня здесь слишком много свободного места. В шкафах, в ванной... и в жизни.
Эмма оторвалась от своего скетчбука и вопросительно приподняла бровь.
— Намекаешь, что мне нужно подарить тебе еще один кактус?
— Намекаю на то, — я глубоко вздохнула, — что твои краски, эскизы и этот невыносимый запах сандала должны переехать сюда. Официально. Я хочу просыпаться и видеть тебя здесь каждое утро, а не только по субботам.
Эмма замерла. Она долго смотрела на меня, будто проверяя, не шучу ли я, а затем её лицо смягчилось. Она отложила карандаш, притянула меня к себе и уткнулась лбом в мой лоб.
— Амели, ты хоть представляешь, во что превратится твоя стерильная квартира через неделю? — прошептала она с улыбкой. — Везде будут наброски, чернильные пятна и запчасти от моей машинки. Твой внутренний перфекционист умрет в муках.
— Пусть умирает, — ответила я, обнимая её за шею. — Я найму нового. Он будет тату-мастером.
Эмма тихо рассмеялась и поцеловала меня — долго, уверенно, подтверждая, что этот маршрут ведет нас в один общий дом. Через два дня у моего подъезда снова стоял черная машина, но на этот раз он был доверху забит коробками с инструментами и кожей.
Когда за нами захлопнулась дверь, тишина в прихожей стала такой плотной, что её, казалось, можно было коснуться пальцами. Мой идеальный порядок, мои ровные ряды обуви и пустые вешалки — всё это вдруг перестало существовать. Существовала только Эмма, стоявшая в шаге от меня.
Она не стала ждать. Шагнула ближе, лишая меня кислорода, и прижала к двери. Холодное дерево за спиной и обжигающее тепло её тела впереди — этот контраст заставил меня выдохнуть её имя.
— Амели, — прошептала она, и я почувствовала вибрацию её голоса кожей. — Здесь нет правил. Ты готова всё сломать?
Вместо ответа я запустила пальцы в её волосы, притягивая к себе. Наш поцелуй был похож на шторм: жадный, нетерпеливый, со вкусом кофе и того самого сандала. В голове мелькнула мысль, что я три года строила стены, которые она разрушила за несколько секунд.
Когда мы добрались до спальни, в лунном свете её татуировки казались живыми. Я смотрела, как она сбрасывает одежду, и впервые в жизни мне не было страшно быть увиденной. Эмма касалась моей кожи так, будто я была самым сложным и прекрасным эскизом в её жизни. Её пальцы, привыкшие к точности иглы, прослеживали линии моих татуировок на ребрах, и от каждого этого движения по телу разбегались электрические разряды.
Это не было похоже на расчетливый танец. Это был хаос. Я чувствовала силу её рук, видела, как в её янтарных глазах отражается моё собственное желание, и понимала: я больше не «аналитик в сером пиджаке». Я была просто женщиной, которая до дрожи хотела раствориться в этом человеке.
Когда её губы коснулись моей шеи, а руки уверенно потянули меня на себя, мир окончательно рассыпался на пиксели. Я слышала только наше прерывистое дыхание и стук сердца, который, казалось, стал у нас одним на двоих. В ту ночь я узнала об Эмме больше, чем из любого разговора — я узнала её через прикосновения, через ту нежность, которую она прятала за иронией, и через страсть, которая жгла сильнее, чем игла тату-машинки.
Я засыпала под утро, чувствуя её тяжелую руку на своем бедре, и понимала: мой старый маршрут стерт. И черт возьми, как же мне это нравилось.