Между суровой и мечетью

Во вторник утром я нашёл Румию на третьем этаже.

Она стояла у стены между библиотекой и туалетами — там, где никогда не ходят учителя. Никого вокруг. Только она и стена. Я шёл мимо и остановился. Не потому, что хотел ей помочь. Потому что её присутствие раздражало.

— Ты чего здесь? — спросил я.

Она подняла голову. Узнала меня. В глазах мелькнуло что-то — испуг или усталость, мне было всё равно.

— Иду на пару, — сказала она.

— На какую?

Она не ответила.

— Я спросил, — сказал я, делая шаг вперёд. — Ты не слышишь?

— История искусств, — тихо сказала она.

— У господина Леклерка?

— Да.

— Ты хоть понимаешь, что он говорит? Или для тебя это просто шум?

Она промолчала.

— Язык знаешь? — спросил я. — Или только слова в учебнике?

— Знаю, — сказала она.

— Не похоже. Ты говоришь с акцентом. Даже когда молчишь, слышно, что ты не отсюда.

Она опустила голову.

— Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, — сказал я. — Ты что, не уважаешь меня?

Она подняла глаза. В них не было ничего — ни злости, ни обиды. Только пустота. Это бесило ещё больше.

— Что ты здесь забыла? — спросил я. — Тебе тут не место. Ты не вписываешься. Ты ходишь, смотришь на всех, и людям становится не по себе. Ты чувствуешь это? Как люди отворачиваются, когда ты проходишь?

Она не ответила.

— Ты чувствуешь? — повторил я громче.

— Да, — сказала она.

— И тебе не стыдно? Ходить тут, мешать всем, занимать место, которое тебе не принадлежит? Ты кто вообще такая, чтобы здесь учиться?

— Ученица, — сказала она.

— Нет, — сказал я. — Ты никто. Ты пустое место. Ты пришла сюда, и мы вынуждены на тебя смотреть. А я не хочу на тебя смотреть. Мне противно на тебя смотреть.

Её губы дрогнули. Она сжала их в нитку.

— Скажи спасибо, что я вообще с тобой разговариваю, — сказал я. — Другие просто пройдут мимо и не заметят. Я же тебя замечаю. Я вижу тебя. И мне от этого тошно.

— Что я тебе сделала? — спросила она. Голос сел.

— Ты существуешь, — сказал я. — Этого достаточно.

Она отвернулась.

— Не отворачивайся, — сказал я. — Стой и слушай.

Она замерла. Плечи дрожали — едва заметно.

— Слушай, — сказал я. — Ты здесь чужая. Ты всегда будешь чужой. Твои родители могут приехать откуда угодно, ты можешь родиться где угодно — это не важно. Посмотри на себя. Посмотри на нас. Мы разные. Мы никогда не будем вместе. И чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше для тебя.

— Я ничего не прошу, — сказала она.

— Ты уже просишь. Самим фактом. Тем, что ты здесь дышишь одним воздухом со мной. Это уже слишком много.

Она молчала.

— Убирайся, — сказал я. — Убирайся с моих глаз.

Она пошла. Быстро, почти бегом. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. В груди было пусто. Ни злости, ни удовольствия. Просто кончилось раздражение — на время.

Флоран сидел на подоконнике в конце коридора и курил. Увидел меня, ухмыльнулся.

— Ты с кем там разговаривал?

— С той, — сказал я. — С платком.

— Чего она тебе сделала?

— Существует, — сказал я. — Мне это не нравится.

Флоран кивнул. Ему не нужны были подробности.

В двенадцать тридцать я снова увидел Румию. Она сидела в столовой в самом дальнем углу, одна. Перед ней стоял поднос с супом и хлебом. Она не ела. Просто сидела и смотрела в тарелку.

Я взял свой поднос и сел за соседний столик — не с ней, просто близко. Достаточно близко, чтобы она меня видела.

Она подняла голову. Увидела меня. Её лицо стало белым.

— Ешь, — сказал я. — А то остынет.

Она взяла ложку. Пальцы дрожали. Я смотрел, как она ест — быстро, нервно, не поднимая глаз.

— Ты всегда одна ешь? — спросил я. — С тобой никто не садится?

Молчание.

— Я спросил. Ты не слышишь?

— Никто, — сказала она.

— Почему?

Она не ответила.

— Потому что от тебя воняет, — сказал я. — Ты чувствуешь? Странным запахом. Как будто из другой страны. Люди не хотят сидеть рядом с кем-то, от кого пахнет чужим.

Она отставила ложку. Перестала есть.

— Ешь дальше, — сказал я. — Я не запрещаю. Ешь, раз взяла.

Она не двинулась.

— Ешь! — сказал я громче.

Она взяла ложку и продолжила. Глаза были мокрыми, но она не плакала. Мне было всё равно.

После обеда я нашёл её в коридоре. Она шла к выходу на площадь. Я догнал её и пошёл рядом.

— Ты сегодня на литературе писала? — спросил я.

— Да.

— Что получила?

— Пока не знаю.

— Получишь два, — сказал я. — Ты всегда получаешь два. Потому что ты тупая. Потому что ты не понимаешь, что написано в учебнике. Ты механически читаешь, но смысл от тебя ускользает. Ты вообще хоть что-то понимаешь в этой жизни?

— Понимаю, — сказала она.

— Что? Что ты понимаешь? Расскажи мне. Удиви меня.

Она молчала.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал я. — Ты просто существуешь. Занимаешь место. Тратишь кислород. А вокруг тебя нормальные люди, которым приходится на тебя смотреть.

Я остановился. Она тоже.

— Слушай меня, — сказал я. — Ты мне противна. Ты вызываешь у меня отвращение. Каждый раз, когда я тебя вижу, мне хочется вымыть глаза. Ты понимаешь, что это значит?

— Да, — прошептала она.

— Что ты сделаешь?

— Буду... не попадаться на глаза.

— Именно, — сказал я. — Не попадайся. Исчезни. Сделай так, чтобы я тебя не видел. Спрячься. Уйди в подполье. Я не хочу знать, что ты существуешь.

Она стояла, не двигаясь.

— Ну? — сказал я. — Чего встала? Беги. Прячься.

Она пошла. Быстро, почти бегом. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью.

В раздевалке после пятой пары Флоран спросил:

— Ты чего такой злой сегодня?

— Не злой, — сказал я. — Просто устал от неё.

— От кого?

— От этой. В платке.

— А, — Флоран усмехнулся. — Забей. Она же никто.

— Она никто, — согласился я. — Но она есть. И это бесит.

Я зашнуровал кроссовки и вышел.

На остановке я ждал автобус. Дождь моросил. Я стоял под козырьком, смотрел на дорогу.

Из дверей колледжа вышла Румия. Одна. Увидела меня — и замерла.

Я посмотрел на неё.

— Стоять будешь? — спросил я.

Она не двинулась.

— Я сказал — иди отсюда. Не стой рядом со мной.

Она развернулась и пошла пешком. В сторону Монтескьё. Под дождём. Без зонта.

Я сел в автобус. Поехал домой.