Падение на доверие

Милбрук, Северная Каролина — 11 лет назад

Весы в ванной — единственные, кто никогда не врёт.

Они стоят на выцветшем синем коврике, который мать купила на распродаже за три доллара. Я ненавидела этот коврик всю свою короткую жизнь. Сколько помню себя. Он пахнет плесенью и дешёвым стиральным порошком. Точнее так же, как и вся наша жизнь. Наш запах — хлорка, дешёвый табак и кислое молоко в холодильнике, который никто не чистит.

Я сбрасываю тапочки. Босиком встаю на холодный металл. Стрелка дрожит под подошвой, как испуганная птица.

138 фунтов.

Дарий Лен сказал сегодня после физкультуры, глядя на мои бёдра, обтянутые школьными шортами: «Ты полненькая, Вероника. Похудела бы». Он сказал это громко, при всех. Девочки захихикали, а я опустила глаза и ничего не ответила. Как меня учила бабушка: «Не обращай внимания, будь выше». Но запомнила цифру. Идеальный вес, по его мнению, — 110 фунтов. Тогда он, может быть, скажет что-то доброе. Или хотя бы не будет смотреть сквозь меня. Как сквозь стекло в школьном автобусе.

Я поворачиваюсь к зеркалу. В правом углу трещина — мать ударила по нему бутылкой, когда узнала, что отец снова уехал. Моё отражение расплывается в жёлтом свете лампы без абажура. Лампочка гудит, как назойливая муха. Короткие тёмные волосы завязаны в хвост, чтобы не лезли в глаза. Бледная кожа, под глазами тени, которые тональным кремом в двенадцать лет я ещё не умею прятать. Я даже не знаю, зачем он вообще нужен — мать не пользуется, бабушка считает косметику грехом. И ноги... Эти ужасные, толстые ноги.

138 фунтов, — дрожит стрелка, будто издевается.

Я опускаюсь на колени. Пальцы сами находят дорогу ко рту — движение, отточенное за последние полгода до автоматизма. Это не больно уже. После третьего раза мышцы горла привыкают. Сжимаются, открываются, выпуская наружу всё, что я съела за ужином: макароны с сыром — бабушка готовила, старалась, распрягая спину — и стакан молока, потому что кофе мать прячет в своей комнате.

Кислота обжигает пищевод. Я смываю улики, держу руку на сливной кнопке, пока белая вода не забирает всё. Потом пальцем натираю зубы мятной пастой и полощу рот — слишком долго, минуту, две. Дёсны начинают кровоточить. Я сплёвываю розовую слюну в раковину. Но мать не должна учуять запах. Бабушка тоже.

Бабушка считает, что я просто мало ем. Или что у меня переходный возраст. Бабушка вообще много чего считает.

Она считает, что я должна быть лучшей. Лучшей в классе. Лучшей в музыкальной школе. Лучшей среди двоюродных сестёр, которых у меня нет, потому что она вырастила только двоих детей — мою мать и моего дядю Илайю, который так и не женился. Дядя уехал в Сиэтл сразу после школы, вроде стал таким успешным, что почти не звонит. Мать осталась и теперь пьяная спит на диване в гостиной, раскинув руки так, будто падает с обрыва.

Бабушка не любит говорить о матери. Когда я спрашиваю, почему она такая, бабушка сжимает губы — узкую ниточку вместо рта — и отвечает: «Потому что мои родители слишком её баловали. А потом её муж — твой отец — слишком много работал. А теперь она пьёт потому что привыкла, что её жалеют».

Но я не жалею. Я боюсь её.

Сегодня она напилась до обеда. Я видела, как она наливала пойло в кружку с надписью «World's Best Mom» — подарок на день матери, который сделан моими руками в третьем классе. Фломастеры давно выцвели, рисунок стёрся. Кружку я раскрасила, изобразила цветы и солнце. Мать тогда сказала: «Спасибо, Вероника». И поставила на полку. Теперь из этой кружки она пьёт, чтобы забыть, что у неё вообще есть дети.

Иногда кажется, если бы я не родилась, она была бы счастливее. Но я ничего не говорю.

Выхожу из ванной. В коридоре пахнет старым деревом и сигаретами — мать курит на кухне, приоткрыв окно, но дым всё равно забивается в щели. На стенах — обои в цветочек. Бабушка рассказывала, как клеила их сама лет двадцать назад. Ночью, когда все спали. В четыре руки, соседка помогала. Теперь они отходят в углах, и оттуда выглядывает плесень — чёрные пятна, как карта неизвестной страны, в которую я хочу сбежать, но не знаю как.

Моя комната — самая маленькая в доме. Узкая кровать у окна, скрипучая, с панцирной сеткой, которая впивается в спину. Стол, заваленный учебниками, и пианино. Старое, темно-коричневого цвета, с облезлыми клавишами — две из них, чёрные, средние, залипают, если нажать слишком сильно. Педаль скрипит, как несмазанная дверь. Бабушка привезла его из церкви, когда та закрылась. Забрала его за пятнадцать долларов и коробку печенья.

Сказала: «Будешь играть. У тебя талант».

Я сажусь за пианино. Не включаю свет — луны за окном достаточно, чтобы видеть чёрные и белые полосы. Сквозь грязное стекло сочится молочный свет, ложится на них неровными квадратами.

Пальцы сами находят клавиши. Бетховен. Лунная соната. Первая часть — адажио sostenuto. Медленная, как будто кто-то тонет в густом сиропе и не хочет выныривать.

Я играю тихо — левая педаль прижата до упора, чтобы не разбудить бабушку. Чтобы мать не очнулась и не заорала из гостиной: «Прекрати этот чёртов шум, Вероника!» Однажды она вырвала ноты из подставки и порвала их на мелкие кусочки. Бабушка склеила скотчем, но шрамы на бумаге видны до сих пор.

Звук получается приглушённым, почти неживым, но я чувствую вибрацию в кончиках пальцев — глухую, земную, как пульс. Это единственное, что заставляет забыть о цифре на весах. О том, что Дарий Лен, возможно, никогда не скажет «ты красивая». О том, что отец не писал уже три недели.

Отец. Он служит в армии. Сержант Джеймс Холлоуэй редко бывает дома. Когда приезжает — пахнет кожей и табаком, потом и оружейной смазкой. Обнимает меня так крепко, что трещат рёбра. Говорит: «Моя умница, моя любимая девочка». Его руки шершавые, как наждак, но тёплые. И я верю ему. Потому что когда он рядом, мать молчит. Когда он рядом, бабушка улыбается. Когда он рядом, я чувствую, что меня можно любить просто так, а не за хорошие оценки и победы в конкурсах.

Но сейчас его нет. Он в очередной командировке. Мы не знаем, где — мать сказала, что это секрет.

Я доигрываю сонату до конца. Последний аккорд замирает, и тишина падает на плечи как мокрое одеяло — тяжёлое, промозглое, с запахом сырости.

Завтра у меня экзамен в музыкальной школе Милбрука. Тот самый Бетховен. Бабушка сказала: «Если победишь — мы тобой гордиться будем». «Мы» — это она и кто? Мать всё равно не придёт. Мать ничего не сказала. Она вообще не знает, что у меня экзамен.

Я ложусь в кровать. Простыни холодные, пахнут пылью. Подтягиваю колени, сворачиваюсь калачиком и закрываю глаза. В голове — цифры. 138. 135. 132. Считаю их, как овец, пока не проваливаюсь в сон без сновидений.

Меня будят голоса.

Мать истерически орёт. Бабушка отвечает низким, спокойным тоном — это хуже крика. Когда бабушка спокойна, значит, случилось что-то непоправимое.

Натягиваю джинсы поверх пижамных шорт и выбегаю в коридор. Босиком по холодному линолеуму.

— Что случилось?

Мать стоит у входной двери. На ней халат в цветочек — тот самый, в котором она спит уже три дня подряд. Волосы спутаны, колтуном на затылке. Глаза красные, будто она плакала, но скорее просто .

— Твой отец умер, — говорит она.

Мне двенадцать лет. Я только что проснулась. У меня сегодня экзамен по фортепиано. В голове — Бетховен. В животе — пустота, потому что я не ела со вчерашнего ужина, да и ужина-то в нём потом не стало.

— Не ври, — говорю я. Мой голос звучит чуждо, как из-под воды. — Ты пьяная.

Бабушка подходит ко мне и кладёт руку на плечо — тяжёлую, как гиря.

— Это правда, Вероника. Джеймс погиб. Два дня назад.

Я смотрю на неё. На мать. На дверь, за которой — серая улица Милбрука, мокрый асфальт и школьный автобус, который должен увезти меня на экзамен.

Тело не слушается. Ноги — ватные. Горло — сжато, будто кто-то взял его в кулак. Я не плачу.

Я просто иду обратно в комнату, сажусь за пианино и играю Бетховена. Снова. Сначала. От первой до последней ноты. Не пропускаю ни одной залипшей клавиши. Пальцы двигаются сами.

Бабушка стоит в дверях, смотрит на меня, но не входит. Её губы дрожат — первый раз в жизни я вижу бабушку на грани слёз. Мать уходит на кухню. Я слышу, как звякает бутылка — стекло о стекло, жидкость льётся в стакан.

Отец мёртв.

Я играю Бетховена.

Мир за окном серый, как весы в ванной.

Я не плачу.

Сегодня я не пойду на экзамен. И никто не скажет ни слова.

Три дня спустя. Похороны.

Церковь в Милбруке — маленькая, с облупившейся краской на дверях. Внутри пахнет ладаном и сырым деревом — недавно отмывали полы после зимы. Гроб закрытый — сослуживец отца, высокий мужчина в парадной форме, шепнул бабушке: «Поверьте, так лучше». Мать сказала, что подорвался на мине. Бабушка сказала, что не надо подробностей.

Я сижу на деревянной скамье, сцепив руки так, что костяшки белеют. Я рассматриваю суставы — острые, как камешки. На мне чёрное платье, которое бабушка купила в секонд-хенде — оно велико размера на два, болтается на плечах, напоминая, что я всё ещё худею. Ткань колючая, шерстяная, и я ёрзаю, чтобы не чесалось.

Люди подходят к матери. Целуют её в щёку. Говорят: «Держитесь, Маргарет». Та кивает. Она трезвая сегодня — впервые за месяц. Бабушка дала ей какую-то таблетку, чтобы не тряслись руки. Но ноги всё равно дрожат — я вижу, как подол платья ходит ходуном.

Потом все смотрят на меня.

— Папина дочка, — шепчет соседка миссис Браун. Её шёпот слышен на всю церковь. — Бедная девочка.

— Ни слезинки не проронила, — добавляет кто-то из сослуживцев отца. — Крепкая.

Мать поднимает бутылку с водой — спасибо, что в церкви нельзя крепкое — и говорит громко, на весь зал:

— Посмотрите на неё. Папина доча. Так любила его, что даже не плачет.

Её голос режет, как ножом по стеклу. Люди замирают. Кто-то кашляет. Кто-то опускает глаза.

Я сижу и смотрю на гроб. Крашеное дерево, блестящие ручки. В них отражаются свечи.

Внутри — ничего. Пустота. Такая же, как в животе после того, как я смываю ужин в унитаз.

Я не плачу. Потому что если я начну, то уже не смогу остановиться. А не останавливаться нельзя.

Я должна быть лучшей. Лучшей дочерью для мёртвого отца. Лучшей внучкой для бабушки. Лучшей ученицей для учителей. Даже на похоронах.

После отпевания я выхожу на церковное крыльцо. Начинается дождь — мелкий, холодный, как иголки. Вода бьёт по щекам, и я не могу понять, мокро мне или просто холодно.

Рядом останавливается мать моей одноклассницы — миссис Тейлор. Она смотрит на меня с жалостью — с такой приторной, липкой, что хочется убежать.

— Вероника, хочешь, я отвезу тебя домой? Твоя мать… — она не договаривает.

— Я с бабушкой.

— Хорошо. Держись, дорогая.

Она уходит, а я остаюсь одна. На ступенях — серая лужа. В ней отражается небо — такое же мрачное, как моя жизнь. Смотрю на это отражение и не узнаю себя.

Вечером я стою на весах. 136.

За три дня потеряла два фунта. Даже не заметила.

— Ненавижу вас, — шепчу я цифрам.

Они не отвечают.

Я наклоняюсь над унитазом и засовываю пальцы в горло. Снова. Потом снова. Пока не остаётся только горечь.

Потому что это единственное, что я умею контролировать. Единственная территория, где я — власть.

Теперь время течёт иначе. Как песок сквозь пальцы — вроде бы сыпется, а схватить нельзя.

Первая неделя после похорон сливается в одну серую пелену. Утром — школа, где учителя смотрят на меня с преувеличенной мягкостью, а одноклассники шушукаются за спиной. Кто-то принёс цветы на парту — засохшие астры. Я выбросила их, когда никто не видел. Днём — пианино. Бабушка сказала, что через два месяца очередной конкурс, и я должна играть. Играю. Бетховена. Баха. Снова Бетховена. Залипшие клавиши щёлкают, как суставы. Вечером — ужин, который я съедаю, глядя в тарелку, а потом смываю в унитазе. Мать пьёт по-чёрному — каждую ночь бутылка чего-то, каждое утро — пустой взгляд. Бабушка не говорит ни слова. Только смотрит.

На одиннадцатый день я стою на весах. 134. Дарий Лен в школе замечает: «Ты худеешь. Молодец». Я улыбаюсь. Внутри — пустота.

На шестнадцатый день я играю Бетховена и сбиваюсь на середине. Пальцы застывают, как вмороженные в лёд. Сижу так пять минут, потом закрываю крышку и иду в свою комнату.

На двадцать третий день мать просыпается трезвой. Слишком трезвой. Она заходит в мою комнату, смотрит долгим взглядом и говорит: «Ты на него похожа. Тоже молчишь, как партизан». И я действительно молчу. Она уходит.

На двадцать седьмой день я нахожу в телефоне отца голосовое сообщение — старое, с прошлого года. Он говорит: «Привет, Вероника. Я скучаю. Скоро приеду, поиграешь мне на пианино?» Слушаю его на повторе, пока батарейка не садится в ноль. Потом плачу — впервые с похорон. Беззвучно, в подушку, чтобы бабушка не услышала.

На тридцатый день я сижу за столом и не могу заставить себя взять в руки ноты. Пальцы не слушаются. Музыка не идёт. Закрываю пианино, включаю мамин старый ноутбук и захожу в подростковый чат — просто чтобы услышать чей-то голос. Пусть даже буквами на экране.

Мне всё ещё двенадцать. Весы показывают 132. Я не ела два дня, но живот урчит, и я давлю на него ладонью, чтобы заглушить.

В чате тихо. Никто не пишет. Я листаю список имён — бессмысленные ники, чужие фотографии. И вдруг всплывает новое сообщение. От пользователя ЭКросс.

«Привет, — пишет он. — Ты красивая. Как дела?»

У меня нет фото в профиле, и я не указала возраст. Он ничего обо мне не знает, но сказал «красивая». Никто не называл меня красивой после отца.

Я печатаю: «Привет. Нормально».

Энтони Кросс. Он старше на два года — уже бросил школу, подрабатывает в пиццерии. Живёт в Милбруке, в двух кварталах от меня. Через неделю он позовёт гулять. Через две — скажет, что я полненькая. Но сейчас...Cейчас он единственный, кто написал.

Это начало конца.

Или начало начала — я ещё не знаю.

Просто хочу, чтобы кто-то сказал мне, что я хорошая. Не за оценку. Не за музыку. Не за победу. Просто так. За то, что я дышу.

Энтони говорит: «Ты мне нравишься, Вероника».

Всматриваюсь в экран, в белые буквы на чёрном фоне. Сердце колотится где-то в горле.

Я верю ему. Потому что мне двенадцать. Потому что папа умер. Потому что весы не врут, а люди — да.

Но я ещё не знаю, что ложь бывает разная. Не всякая любовь — спасение. Не всякое тепло согревает.

Я ошибалась, когда думала, что та ночь у весов была последней, когда я верила, что любовь можно заработать. На самом деле таких ночей были тысячи. Но та, первая, запомнилась навсегда — и этот вечер в чате, и запах клавиш, и голос отца в телефоне, который я так и не удалила.

Дальше — тишина и годы, которые нельзя называть жизнью. А потом — Саттон-Бей. Доктор Хейз. Рыжий пёс, который грызёт зарядки для телефона. И мужчина, который говорит «я подожду» — и правда ждёт.

Но до «потом» ещё одиннадцать лет, три грамма соли, которые я держала на языке, чтобы не закричать, и ни одного разрешения — быть собой.