Солар

Загадочные земли Солара хранили в себе множество пленительных тайн. Они манили. Одним из таких секретов было то, что Солар оберегал от слепцов, не способных разглядеть свет во тьме. Лишь единицам удавалось пройти сквозь сотни материй, чтобы достичь заветного мира.

Однако на любое правило найдётся своё исключение, способное с лёгкостью пошатнуть устоявшиеся каноны. Отблеском на безмятежной глади Вселенной замерцал новый бриллиант — мир, застывший в прочной паутине времени. Ловкая паучиха сплетала миры меж собой, дабы рождались новые истории для её паучков. В одной из таких сказок паучиха решила подшутить над людьми: она подвесила две капельки, в отражении которых жили два народа. Один — тот, кому было даровано благословение, а с ним и разрушительная сила. Другой — тот, на чью долю выпало проклятие, но он научился обращать его во благо.

Не ведая друг о друге, они отталкивались, словно два полюса. Но это не входило в планы паучихи, и она дёрнула за ниточку, заставив две капли столкнуться и разбиться друг о друга. Вскоре избранные прознали о тайном пути сквозь миры, и тогда начался хаос. Как ни пытались люди Солара укрыть свою землю от зла, им не удалось предотвратить неизбежное. Два народа, не подозревавших о существовании друг друга, столкнулись лоб в лоб.

Столь велика была их ненависть, что связь, сплетённая паучихой, с треском разорвалась, оставив в памяти людей лишь смутные воспоминания о далёких землях. Солар закрыл врата, навеки отгородившись от чудовищного народа Глим-Фьок — так и прозвали их «забытый люд». Глим-Фьок поглотила междоусобная вражда, и, казалось, в их душах не осталось ничего, кроме тьмы. Но неужели нет среди них того, кто сумеет пробить брешь в толстой стене кокона и впустить всеобъемлющий свет?

Мелькнувшая в густых энергетических пустотах тень, словно хрустящая искра, разорвала молодую звезду, и её свет на мгновение указал путь к Солару. Люди подняли глаза к небу, где яркая вспышка, подобно волне, набегающей на берег, растворилась в облаках пеной света.

С тех пор, как понимание этих знамений было утеряно, прошли сотни лет. Теперь же простой народ был поражён зрелищем, развернувшимся у них над головой. Между небом и землёй образовался столб ярчайшего света. Мужчины и женщины в изумлении перешёптывались, пожимая плечами, и лишь немногие — хранители древних преданий — могли догадаться о сути происходящего. Световая вспышка рассыпалась десятками лучей, растворилась среди эфирных частиц, оставив за собой след из мириад отблесков, и вскоре угасла за горизонтом.

Повсюду слышались вздохи и возгласы взволнованных горожан. Однако вскоре дребезжащий гул толпы стих, и город вернулся к своей размеренной жизни, не заметив, как мимо оживлённых торговых рядов с их пёстрыми палатками из разноцветных лоскутов устало пробирался юноша.

Его взъерошенные чёрные кудри были скрыты под пожелтевшей от времени куфией. Под палящим диском солнца смоляные пряди словно плавились в знойном мареве, обретая оттенок самой густой синевы. Юркие голубые глаза, выглядывавшие из-под грязного платка, слезились от яростных лучей, норовящих поразить самую сердцевину зрачка. Твёрдой поступью парень шёл сквозь людской поток, будто зная путь, и ничто не могло сбить его с курса. И всё же за непроницаемым усталым взглядом таилось любопытство, которое рвалось наружу, чтобы рассмотреть необычные вещицы, разложенные веером на прилавках.

В конце концов чувство взяло верх над рассудком: камни невероятной красоты, искусно вправленные в украшения из дорогих металлов, приковали взгляд юноши. Подойдя ближе, он округлил глаза от изумления и машинально потянулся к ожерелью с самым крупным сапфиром василькового цвета.

— Вижу, вас заинтересовала работа Синитского мастера? — над головой парня прозвучал глубокий и звонкий голос.

Перед ним стоял торговец в пурпурной гиматии, окаймлённой золотым орнаментом в виде бесконечной переплетающейся лозы. На самой ткани блестящими нитями была вышита сцена победы богини над исполином, скрученным в тугой ливер. Лицо мужчины испещряли глубокие морщины, а кожа цвета бронзы на впалых скулах покрылась тёмными солнечными пятнами. Длинные волосы, собранные в хвост, тронула редкая седина — такими же серебряными нитями она вплелась в его ухоженную бороду. Но ничто не могло затмить его необыкновенные глаза — одновременно молодые и мудрые, словно неспелые оливки на ветру, что вот-вот нальются соком и сорвутся, достигнув зрелости.

У висков, прямо над верхним краем ушей, красовались две искусно выполненные грозди: на полукруглом золотом венке ювелир нанизал полупрозрачные солнечные камни и небольшие рубины, подобные ягодам. Столь богатые одежды казались неуместными для простого торговца, и это насторожило паренька.

Юноша поспешил вернуть украшение на место и смущённо помотал головой. Затянувшаяся пауза показалась ему неловкой, и, чтобы разрядить обстановку, он торопливо пробормотал:

— Да, у моей матери било нечто похожее. Вот я и посмотреть.

Впервые он произнёс фразу на чужом языке так громко и уверенно, хотя и не подозревал, насколько нелепо она звучала для местного уха. Но торговец, казалось, не придал этому значения.

— Должно быть, украшение было прекрасным, раз молодой господин запомнил такую мелочь, — торговец и не думал завершать разговор, поражённый искренним интересом юноши. — Это весьма редкий синий сапфир. Возможно, вы даже знаете, в каких землях рождаются столь удивительные камни?

Вопрос показался юноше слишком проницательным. Внутри него зашевелилась тревога.

— Нъйет. Я не интересоваться откуда камень.

— Что ж, если уж мне выпал шанс просветить юное дарование, позвольте рассказать. Синие сапфиры растут на той стороне, что за Чёрной Материей. Там живут многие народы: Ланг, Цайко, Шунги, Синиты и хорошо известные нам Иоллины — или, как их зовут здесь, Глим-Фьок. Именно в их землях, в базальтовых и мраморных породах, таятся эти восхитительные самородки. — Торговец поднёс камень к солнечному свету, наблюдая, как радуга пляшет на гранях. — Дорогое удовольствие, не каждому по карману. Но, судя по всему, ваша семья не бедствует, что не может не радовать. Впрочем, в Стране Солнца не так уж много состоятельных домов, и я знаком почти со всеми. Вы не здешний, да?

Внутри юноши всё сжалось, сердце забилось, как у загнанного зверя. Но бояться — не в характере Йольда. Он поднял голову и прямо взглянул на торговца; его глаза вспыхнули, излучая надменность.

— Это личъиное. Прошу извинить. Мне нужно идти.

С этими словами он развернулся и направился прочь, стараясь раствориться в толпе, но следующий вопрос торговца заставил его замереть в смятении.

— Странник, неужели ты думал, что человеку, часто бывавшему в твоих краях, не распознать грубый акцент йольда среди певучих нот Солара? И твой меч, выглядывающий из-под плаща, — торговец скользнул взглядом по оружию за спиной юноши, — на что ты рассчитывал, явившись в страну, где вот уже несколько веков царит мир?

Юноша нервно сглотнул, хотя в его пересохшем горле не было и намёка на слюну. На мгновение его сознание помутилось, и он уже был готов закинуть руку за спину и вытащить из ножен меч, однако благоразумие не позволило ему совершить ошибку в порыве промелькнувшего чувства опасности.

— Я не враг тебе, добрый Йоллин. Ты из Дома Воинов, не так ли? — голос торговца звучал спокойно, а его прямота предостерегала от необдуманных поступков.

Юноша медленно повернулся и, выпрямив спину, твёрдо ответил:

— Нет. Я больше не принадлежать ему. Теперь я сам по себе.

Лицо торговца смягчилось, морщины на лбу разгладились. Он излучал тепло и уют, столь неожиданные на чужой земле.

— Видны глаза истинного Йоллина. Давно я не встречал твоих сородичей. Хоть ты и отрёкся, кровь не обманешь. Как тебя зовут?

— Меня звать Тилем. Моя кровь не иметь отношения к Дому Воинов. Она моя и больше ничья.

Хотя юноша и не мог всецело довериться дружелюбию незнакомца, его внутренняя скованность была сломлена.

— Ото как же? Тогда где твой дом, Тилем? — удивился мужчина.

Вопрос, на который у мальчика не было ответа, заставил его отвести взгляд.

— У мня дома нет, пока я не выполнить то, что велит долг.

Торговец поразился столь суровой решимости, зреющей в юном парне. Казалось, она была ему несвойственна — словно на плечи юнца легла неподъёмная ноша. Неожиданно Тилем вновь недоверчиво покосился на мужчину и, прищурившись, спросил:

— Как вы понять, что мое есть Йольд?

Старец громогласно рассмеялся, будто вопрос был неуместен, а ответ — до смешного очевиден, и объясняться было бы неловко.

— Добрый Тилем, меня зовут Гульцу-Ри, и я уже много лет топчу эти земли. Бывал я в таких краях, где не ступала нога ни одного соларца. И Йольдов на своём веку повидал немало — отсюда и богатства, что привёз издалека. Бывал и в ваших землях. Народ у вас статный, воинственный и, к моей радости, сговорчивый. Именно ваши соплеменники в давние времена вернули нам непокорную воительницу и богиню Шафен-Де. Ну и… — Окинув мальчика оценивающим взглядом, торговец заключил: — Одежда твоя мало похожа на то, что носят здешние.

Но ничто уже не волновало юношу так сильно, как имя, которое он искал в этих далёких землях.

— Расскажите мне про Шафен-Де! — встрепенулся он, слегка оттягивая платок, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

— Постой, постой, — остановил его мужчина. — Сперва объясни, как ты прошёл сквозь материю? Портал был запечатан предками, чтобы ни один Йольд, да и никто другой, не смог снять печать.

От этих слов повеяло ледяным холодом. Тилем смутился и понял: если ему нужна помощь, без объяснений не обойтись. Сунув руку в карман, всё ещё сомневаясь в правильности своих действий, он немного помедлил и вытащил сжатую в кулак руку. На раскрытой ладони заискрился небольшой желтоватый камень, свет которого ослепил Гульцу-Ри. Спохватившись, мужчина мгновенно прикрыл его рукой.

Торговца охватило волнение. Он замер в растерянности, его грудь начала тяжело вздыматься.

— Ты не просто человек из Дома Воинов… Кто ты на самом деле? Откуда у тебя сердце Шафен-Де? Нет-нет… — Гульцу-Ри засуетился, лихорадочно соображая, кто же попал к нему в руки и что с этим делать. — Негоже нам говорить об этом так открыто.

Он поманил мальчика, и они скрылись в глубине торговой палатки, подальше от любопытных глаз. Снаружи кто-то подошёл к прилавку и принялся окликать хозяина.

— Есть кто? Гульцу-Ри, есть новость, выходи! — раздался хриплый низкий голос.

Торговец всплеснул руками и, раздосадованный, подал Тилему знак стоять тихо и не выдавать своего присутствия. Юноша беспрекословно подчинился. Сняв ремень с ножнами, он опустился на сверкающий песок — тёмно-оранжевый, поблескивающий крупинками, похожими на раздробленные сахарные кристаллы.

Мальчик вздрогнул, услышав громкое и переполненное излишней ходульности приветствие мужчин; одаривая друг друга широкими улыбками, они не забывали попеременно выражать восхищение изысканностью нарядов.

Их лощёные физиономии, не переставая рассыпаться в комплиментах, играли солнечными зайчиками, отскакивавшими от золотых вставок в зубах. Для Тилема это было сродни экзотике — чтобы мужчины, словно болтливые девки, лясничали о побрякушках! Наконец незнакомец обмолвился о цели своего визита.

— Ты видел? — вдруг зашептал он.

— Что я должен был видеть? — мастерски состроил непонимание Гульцу-Ри.

— Да как же так! Даже слепой это видел.

— Слепой?

— Что ни на есть! Бельма на оба зыркала. Он глазами как по небу провёл, ткнул пальцем в разлом — так я и обомлел. Разве не чудеса?

— Чудеса на яву! А я-то что?

— А ты что? Слухи по городу ходят, — собеседник откашлялся в кулак, — среди, сам понимаешь, кого.

— Какие слухи? — грузное тело Гульцу-Ри затрясло от напряжения.

— Знаешь ли ты, что этот знак рисовался в дни нашествия варварских неприятелей? Это предупреждение наших предков! Они считают, что зло вновь проложило путь к Солару.

Чтобы разрядить обстановку, Гульцу-Ри простодушно рассмеялся:

— Умеешь же ты растрясти болото. Чепуха!

Довольно быстро любопытство мальчика переключилось на стопки аккуратно уложенных тканей. Они были всевозможных цветов и орнаментов, а некоторые украшены драгоценными камнями. Поодаль прятались ящики, наполненные медными монетами и плотно заставленные старыми, обветшалыми книгами в кожаных переплётах. Тилем хмыкнул: «Ну и ну, богатства так ненадёжно припрятаны… Видать, совсем не боится за свои пожитки».

Но не монеты привлекли юношу. Книги и записи куда лучше раскрывали естество человека, нежели материальные богатства. Разглядывая находки, он сам не заметил, как погрузился в чтение: «Солнце тьму не осветит, но тьма Солнце поглотит». Парень не заметил, как за его спиной выросла фигура Гульцу-Ри.

— Интересуешься моими заметками? — подивился торговец.

Тилем вздрогнул, но, совладав с собой, аккуратно отложил записки в сторону.

— Да, немного интересовать меня, хотя я не смочь сложить слова в предложение и понять, что здесь написать, — невозмутимо ответил юноша.

— Юный Йольд не должен понимать всё и сразу, для всего отведён свой срок. Признаться, я поражён: как Йоллин смог освоить язык Соляра, никогда прежде не ступав на его земли? Должно быть, у тебя был хороший учитель.

— Мой дедушка научить. Я много-много сам стараться. Мы не разговаривать дома, но он много знать о мире Солар.

Торговец приложил пальцы к подбородку и задумчиво выдохнул: «Интересно».

— Ты, паренёк, как я погляжу, не простой. Тебе очень повезло, что ты встретил именно меня на своём пути. Нам многое предстоит обсудить, но прежде мне нужно закончить дела. Дождись меня у Храма Солнца. Я скоро подойду, чтобы принять тебя в гости в лучших традициях соларцев. Только будь осторожен — никому не показывай камень. Из-за такой реликвии может возникнуть множество вопросов у тех, кому не слишком нужны ответы. Ты запомнил? Будь аккуратен, Йоллин. Если дождёшься меня, я смогу помочь.

Он с натяжкой добавил:

— И я бы настоятельно рекомендовал оставить меч в моей палатке. — Шансы заставить Йольда расстаться с оружием были ничтожно малы.

— Нет! Меч всегда со мной ходить.

— Я хочу предостеречь тебя от возможных сложностей, с которыми ты столкнёшься. Я не враг тебе.

— Ты меня плохо понимать. Без меча моя не иметь смысла. Я не иметь смысла.

Гульцу-Ри понимающе кивнул и указал примерные ориентиры, по которым юноша должен был добраться до Храма Солнца. Ненадолго распрощавшись с торговцем, Тилем побрёл дальше вдоль торговых рядов.

По пути Тилем успевал разглядеть быт и устройство жизни жителей Тизион-фос. Одной из примет, указанных ему Гульцом-Ри, была мемориальная плита с высеченной надписью: «Любовью Шафен-де восполнены те, кто верою с ней». Перед ней несколько раз в год проводился молебен, сопровождаемый небольшой процессией.

Вот и сейчас прекрасные девы в богатых убранствах подносили чаны с золотыми монетами, которые звенели на головах. Их пёстрые хитоны были сшиты из лоснящихся тканей, на которых шёлковыми бутонами распустились лилии. Одна из шествующих особ мельком бросила взгляд на засмотревшегося Тилема. Её персиковые губы тронула лёгкая улыбка, и на белых щеках мгновенно вспыхнул румянец.

Её золотые лоснящиеся кудри, что были собраны в продолговатый пучок и перевиты тонкой косой, служили пленяющей особенностью для завороженных зевак. За щёткой пушистых и длинных ресниц, чуть подрагивающими от волнения, таились два ярких изумруда. Девушка грациозно вытянула лебединую шейку и лёгкой поступью двигалась вместе с процессией, воспевая оды славной царевне Шафен-де.

В груди Тилема трепетно забилось сердце — никогда прежде он не испытывал столь сладостного чувственного влечения, да такого, что глаз отвести не было сил. Завершив проход, девушки склонились по окончании молитвы.

И точно колдовские чары спали с мальчика: он сразу вспомнил о цели своего визита в страну Соляр и с жестокой ясностью осознал пропасть между их социальным положением. С прискорбием юноша продолжил путь, оставив позади лишь раздосадованную девушку, которая всё ещё с надеждой смотрела вслед удаляющейся фигуре.

Тизион-фос, имевший огромное теократическое значение для всего мира Солнца, был задуман как город-спираль. Мощные стены замыкали его в плотное кольцо, а внутри широкие песчаные улицы взбирались вверх, плавно закручиваясь, точно раковина улитки. Вдоль них вереницей тянулись дома и многочисленные частные лавки. Сюда, под сень сакральных храмов, ревниво оберегаемых стенами, стекались паломники со всех уголков земли.

Город был разделён на пять ступеней, и его социальная иерархия находила прямое отражение в планировке: чем выше располагалось жилище, тем статуснее считался его владелец. На самой вершине этого рукотворного Олимпа высился Пантеон Многобожия, где венчались на царство правители Соляра.

Тилем поднимался всё выше, покорно преодолевая одну ступень за другой. Чем ближе он был к Пантеону, тем жестче отчерчивалась граница между ними. Внизу кипела жизнь: улицы оглашались шумом, не стихавшим даже ночью, свобода и хаос царили у прилавков. Здесь всё казалось возможным — кулачные бои из-за женщины или смердящего вина, и пьяные возгласы гуляк, требующих очередную кружку, и весёлые пляски уличных артистов, обменивавших своё искусство на золотые монеты.

Но по мере подъёма это буйство сменялось чопорной утончённостью, следовать которой считал долгом каждый зажиточный господин. Классическое представление о красоте у народа Солнца разительно отличалось от йольдского. Повсюду виднелись ажурные фасады, богато украшенные белокаменными барельефами с цветочными орнаментами. Входы обрамляли каннелированные пилястры, увенчанные капителями с ревущими львами.

Для Тилема всё это было в новинку. Вычурность, которой так гордились местные жители, у йольдов вызвала лишь усмешку.

По роскошным улицам, вымощенным кварцевой плиткой, под палящими лучами солнца плыли одинокие фигуры. Они упрямо двигались вверх, вдыхая раскалённый воздух и вознося измождённые тела к Пантеону. За спинами у них болтались туго перевязанные бечёвкой тяжёлые мешки. Лиц почти не было видно — с головы до ног они были завёрнуты в слегка пожелтевшие от грязи хлопковые полотнища. Кто эти люди? Они не походили на обычных горожан, скорее напоминали призраков минувших дней.

Заметив, что они проходят сквозь толпу местных жителей, словно песок сквозь пальцы, и никто не удостаивает их даже взглядом, юноша ловко влился в их строй. Он слился с медленно бредущим караваном, чтобы никто не усомнился в правомерности его присутствия.

Погружённый в мысли, Тилем вздрогнул, почувствовав на плече чью-то руку. Это был один из паломников — старик с тёмным, иссохшим лицом. Было видно, что скитания измотали его тело, но в глазах, вопреки всему, бился огонь.

«Однажды мы останавливаемся в вихре суеты и обращаем взор к окружающему нас миру. Вдыхаешь его свежий, слегка сладковатый воздух, навеянный цветочной пыльцой, расплываешься в улыбке, которую припекает солнце. Голубое небо абсорбирует сознание своей всеобъемлющей синевой. Особое внимание к, казалось бы, обычным, ничтожным мелочам означает готовность к постижению большего, чем просто физическое бытие. Нам, богословам, это известно. Хотя, возможно, мы уже давно слились с божественным миром и, пренебрегая всеми доказательствами, бессмысленно продолжаем следовать избранной тропой. Просто потому, что привыкли.»

Тилем заметил, как фигуры, больше похожие на тени, стали обретать черты обычных людей, каждый со своими уникальными особенностями. Словно выйдя из мглы на свет, их лица проявились, точно молочные чернила под воздействием тепла. Колонна, насчитывавшая человек пятьдесят, разрослась в несколько раз, и Тилем оказался в эпицентре шествия. Паломники ежедневно прибывали в столицу, чтобы посетить святыни. Это шествие имеет огромное значение для всех, кто причисляет себя к людям религиозного толка.

— На своём веку мне не доводилось встречать вооружённых пилигримов. Ради чего ты держишь путь? — со спокойным любопытством обратился старик, заглядывая в глаза Тилема, будто искал ответы для себя.

Тилем растерялся, не зная, что сказать, ведь правда, что сподвигла его на дальние странствия, должна была оставаться в тайне. Юноша пытался придумать правдоподобную отговорку, но мысли об обмане человека, который, казалось, и так всё знал - вселяли страх. Заметив, как тяжело Тилему даётся ответ, паломник решил подойти с другой стороны.

— Ты, должно быть, из Кидемонов, я прав?

Этот вопрос поставил Тилема в ещё больший тупик. Он не знал, кто такие Кидемоны и почему старик так решил. Всё, что он смог сделать, — это неуверенно кивнуть, будто от этого вопросов станет меньше.

Старик сдержанно улыбнулся.

— Ты, наверное, не о такой судьбе мечтал? — погрузился он в размышления.

— А о какой мне стоило бы мечтать? — осторожно уточнил Тилем.

— Ну-у, молодые юноши обычно живут любовью к прекрасным девам, а не к богам и мести, понимаешь? Не по возрасту это вам. Не успеет молодое тело пройти столько испытаний, чтобы в твои годы оказаться с молитвенником в руках. Глупо считать, что если дитя растёт в семье, которая живёт ради служения богам, то захочет того же для себя. Оттого и рухнула движущая сила кланов, а когда-то их все боялись и чтили. А что сейчас? Кругом беспредел, сплошное отступничество и инакомыслие, мы поклоняемся лживым идолам. — Чем больше рассуждал паломник, тем больше вопросов возникало у Тилема. Старец настолько увлёкся, что не заметил, как из-за ступеней, ведущих к святилищу, показался купол Пантеона.

Возвышающееся над всем городом здание было облицовано белым мрамором, поглощало ослепительные лучи солнца и надменно отбрасывало тень на прилегающие резиденции, преклонявшиеся перед его величием. Оно представало перед паломниками в ещё более обожествлённом виде, будто стены, колонны, невероятных размеров купол, напоминающий свод бескрайнего неба, — всё это само по себе излучало сияние, в котором мечтал искупаться каждый верующий.

— Это тот самый Пантеон? — обратился к паломнику юноша.

— Да, он восхитителен! Ты только посмотри, какая эстетика, какие грани, какая мощь заключена в его архитектуре! Поражает грандиозностью. Организаторы, архитекторы, скульпторы… Сколько труда было вложено, сколько крови пролито…

Вправду, Пантеон был будто бы изваян из мягкого камня, приласканный искусными руками творца. Каждая линия выглажена, отшлифована, что и придавало тот самый обманчивый блеск. На самом деле это был обычный безжизненный кусок гранита, не вызывавший у Тилема ни единого одухотворённого чувства. Однако юноша не мог отделаться от мысли, что испытывает страх, стоит ему только взглянуть на купол, который будто бы замер во времени: ни жаркое солнце не могло его испепелить, ни свирепый ветер не мог его снести, ни буйные воды не смогли бы до него добраться. Его высота и недосягаемость приводили к головокружительному ощущению, будто бы земля уходила из-под ног. Снаружи святилище выглядело как огромная ротонда, спереди к ней был приставлен величественный портик, по периметру которого располагались гигантские колонны. Навершие колоннады венчали капители — обычно изображавшие раскрывающийся бутон цветов в трепетной неге массивных капель дождя, что разбивали раскрытые коробочки, или же листья сочного папоротника, но Пантеон таил в себе долгую историю, и поэтому его охраняли огромные человекоподобные быки, сгибающиеся под тяжестью фронтона. Руки и торс были тщательно и очень правдоподобно вылеплены, каждая напряжённая мышца, натянутое сухожилие и вспухшие от непосильной ноши вены были с невероятной точностью повторены художником. Бычьи головы, разинув пасти, плевались пеной от изнеможения и истощения; один их вид передавал ряд эмоций, при смешении которых мы находили подходящее слово «агония». За всей божественной красотой скрывалась кровавая история — именно об этом свидетельствовал леденящий порыв ветра с привкусом смерти, вырвавшийся из парадного входа в Пантеон.

Подняв голову, Иоллин увидел огромный горельеф, что прославил своего создателя на тысячи километров; он был искусно вырезан из плиты. Будто бы люди были заточены в твёрдый камень, и творец осмелился заковать своих героев в драматичный сюжет далёких дней, тратя на это свои бесценные годы жизни. Разве не ради этого момента живут люди искусства? Переплетаясь, гладкие тела, выставлявшие на обозрение все свои обнажённые прелести, пытались вытолкнуть друг друга на свет, но мрамор прочен, и не по силам раздвинуть его простым актёрам театра одного фронтона.

— Что изображено там наверху? — поинтересовался Тилем.

— Ты имеешь в виду сцену «Перерождение Кассии-Ни»?

Мальчик утвердительно кивнул, будучи не совсем уверенным в этом.

— Я думал, о таком рассказывают в семьях Кидемонов, но что ж, сие творение вековой давности, ставшее достоянием религиозного искусства, запечатлевает эпизод самого первого жертвоприношения, происходившего во времена царицы Кассии-Ни — женщины, которая обладала всеми качествами выдающейся личности. Оно и стало главной вехой, изменившей жизнь всего народа Солнца. Золотой венец на голове — статность достойной царицы; воля была её изумрудной россыпью покорности. Кроткость Кассии-Ни услаждала гневливый нрав царя. Она была его опорой и единственной, на чью грудь склонял правитель свою тяжёлую, полную забот голову. Беззаветная любовь объяла сердце почитаемого Амона-де I, но не суждено было их счастью встретить тихую старость. Однажды сквозь сон Амон-де имел честь оказаться в мире духов, где ему был дан наказ: «Не может царство Солнца жить в благополучии и мире, покуда землю не питают божественные соки, дарованные роду женскому, помазанному на власть. Плоть должна быть предана благодатному огню, тогда утонет твоя страна в процветании и богатстве, и будешь ты и твои потомки благословлены на долгое правление». В ужасе очнулся царь ото сна, не хотелось ему верить в правдивость слов духов. В безмолвии жил он, страшился выдать страшный наказ, что свинцовыми кандалами сковывал и отравлял его сердце. Обозлились божества от бездействия царя: не такого они ждали от жёсткого и властного правителя — мягкость Кассии-Ни ядовитой змеёй проникла в глубину сущности Амона-де. Не знала царевна, отчего супруг её скорбит; не находил он больше счастья и благодатного спокойствия в пленительном взгляде супруги. Летописцы оставили для нас некое упоминание образа царицы, о котором, по слухам, однажды сам Амон-де изрёк: «Я живу в страстях к женщине и погибаю. В глазах ее вижу, как яро плещется живая магма, а после умиротворённо застывает, оставляя за собой лишь глубокий след — самого чёрного обсидиана, что поглотило всё когда-то живое. Столько магнетизма источали кольчатые разливы кипящего железа. И я боюсь; и я вверяю всего себя во власть её очей — не в силах противостоять. Ведь противостояние то ввергает меня в сильнейшие му́ки». И пока Кассия-Ни раздумывала, как поддержать осунувшегося царя, реки, протекавшие по всей земле Солнца, стали зацветать гадкой порослью, источавшей запах гнилой рыбы; люди травились и умирали. Солнце выжигающими волнами разламывало землю на куски — люди были не в силах найти место, куда бы знойное солнце не могло проскользнуть. Первыми пали старики и дети: их сердца не выдерживали и останавливали свой ход, люди повсеместно стали валиться замертво. Понял царь, что так не может больше продолжаться. День и ночь думал Амон-де, что за волшебные соки, о которых говорили духи, ведь не подозревал царь, что его жена являлась носителем редкого дара. Однажды Кассия-Ни, приблизившись к царю, присела перед его поникшей фигурой, как бывало в особо тяжёлые времена. Волосы раздосадованного царя небрежно спадали на лицо, которое он подпирал руками, погружённый в думы. Жена спросила: «Что гнетёт тебя, мой властелин?» — и впервые за долгое время Амон-де откликнулся на голос Кассии-Ни: «Ко мне приходили духи и требовали платы за благо нашей земли, но я так и не уразумел, о чём была речь» — в отчаянии, обуявшем его разум, не смог он больше молчать. Кассия-Ни была влюбленной до беспамятства царицей; она раскрыла мужу свой дар, который было наказано скрывать. Она умела излучать свет и применять его во благо. Так, однажды, она спасла Амону-де жизнь, исцелив его в бессознательности. Сложно было царю смириться с роком своей судьбы, но ещё тяжелее было смотреть, как в болезнях и смраде гибнут люди — его люди. Сколько горя принесли нам боги, и всё же мы их любим: за такую небольшую плату они одаривали нас всеми природными богатствами — свежим воздухом, чистейшей водой, безоблачным небом, урожайной землёй и плодовитым скотом.

Как ты мог заметить, художники изобразили царя, преклоняющего колено перед царевной: он протягивает к ней сосуд в ожидании, когда она вскроет вены обсидиановым лезвием и прольет священную кровь. Такой дар свидетельствовал о смирении, любви к Богам и почтении своего правителя и народа. Когда ее соки заполняли священный сосуд, люди, приходившие запечатлеть столь знаковое событие, как правило: жрецы, служители, представители кланов и, конечно же, самыми почётными свидетелями были члены царского круга. Они выстраивались в длинную линию; точно звенья плотно скрепляя руки, люди создавали непрерывную цепочку, по которой передавалась жизнь царицы прямиком в Пантеон, где находилась гробница Света. Именно там по сей день хранятся души всех вознесённых к небесам цариц. Позади грациозного силуэта Кассии-Ни возгорается огромный костёр, языки пламени которого ласкают жадно облизывающиеся небеса. Именно в благодатном огне и предстоит сгореть и истлеть телу царицы — не будет больше на земле её физического существа. Царица должна была не только предстать перед богами в нагом образе, так обнажая свою душу, но и показать им, как благодарен народ Солнца за ту пышность и изобилие садов, полей, вина и мяса, которую подарили им всевышние; приносилась гекатомба — самые сильные мужи выводили белых металлических быков за их кручёные рога и закалывали, пуская реки крови и сжигая плоть животного в кострах.

История поразила Тилема; он молча слушал легенду, и невольно его мысли пропитывались сочувствием к бедной Кассии-Ни. Её тело обвивали ленты пламени, пожирая тело, разрывая его на нити, пока душа женщины продолжала тлеть в любви к царю. Она была готова отдать своё сердце, навечно запечатав его в гробнице. Был ли то поступок доброй воли ради народа и благополучия или потому что была готова на всё ради счастья своего правителя? Эти люди и правда верили, что души возносятся к богам, где продолжают вести праздную жизнь, сидя за одним столом, ломящимся от яств и дурманящих напитков, где царицы украшали мир небесный своей грацией и изяществом, но не знали они, что ни в этом мире, ни в мире Тилема богов нет..

Наконец, странники, чьи судьбы сошлись на перекрёстке двух непохожих друг на друга дорог, добрались до лестниц самого Пантеона. Мальчик знал, что не может более задерживаться, и пришло время прощаться.

— Благодарю вас, ваше компанейство избавило меня от мысли о жажде и измотанности, но мне пора вершить свой путь дальше. — Тилему стало немного тоскливо на душе, что он вынужден покинуть паломника, который на некоторое время помог забыться.

— Ты не останешься? Куда же ты пойдёшь, малец? — забеспокоился старец. Паломник, чьи годы давно переступили порог средних лет, когда люди заботятся только о себе. Теперь в каждом путнике он ищет верёвочку, за которую мог бы крепко ухватиться своими большими, высохшими от времени руками, в надежде, что случайный незнакомец согласится пройти с ним ещё немного. Но юноша дал понять, что дальше он пойдёт один.

— У меня есть незаконченные дела, поэтому мне нужно идти дальше.

— Ну что ж, раз так, я не вправе задерживать тебя. Только помни, мальчик, кем бы ты ни был и откуда бы ни пришёл — береги себя. Дома тебя всегда ждут. — Паломник ласково улыбнулся и похлопал парнишку по плечу.

Тилем резко остановился; захлестнувшее его смятение чувств будто бы огрело молотом. Он наклонил голову, к горлу подкатил ком горечи, Иоллин почувствовал, как проклятая игла кольнула меж рёбер. Остриё меча, приставленного к его спине, и дьявольское шипение просочились в его уши, оставляя скользкий след: «Здесь больше нет того, кто смог бы тебя защитить. А теперь уходи, или этот меч пройдёт прямо меж твоих цыплячьих лопаток». Воспоминание не давало мальчику сбиться с намеченной цели: если он поддастся на искушение и добро людей, которое имеет свойство залечивать раны, переманит бушующее местью сердце юноши, то он никогда не сможет освободить свои земли и вернуть честное имя. Тилем склонился в благодарности и, забрав всё до остатка, будто призрак, стал отдаляться, растворяясь в мираже.

Пантеон с двух сторон серпом огибали молодые аллейки крепких орешников: они стекались к подходной части широкого гранитного моста, облицованного твёрдым камнем. Когда Тилем встал на мосту, у него перехватило дух от вида, картой раскинувшегося на километры. Люди казались крохотными букашками, тонкими струйками шагающими меж домов, копошась в ворохе своих дел, а после разбегаясь кто куда. Кроме Тилема, с моста пристально следили за жизнью города огромные существа. Прежде мальчик не встречал столь странные виды; возможно, так люди Солнца изображали своих божеств? Очень было похоже на птицу с приплюснутой головой и мощным крючковатым клювом, под ним располагались два бивня, изогнутые в разные стороны. За спиной существа вырастали сильные распахнутые крылья, которые были готовы дать толчок задубелому телу и вырваться из каменных тисков, но когтистые лапы продолжали сжимать парапет. Больше всего мальчика пугали четыре огромных круглых глаза, которые хищно всматривались вдаль в поисках пищи. И чем дольше Тилем рассматривал диковинную птицу, тем живее она ему казалась. Неожиданно статуя моргнула и перевела на юношу все четыре глаза — от неожиданности он подпрыгнул, схватившись за перила, чтобы не свалиться.

«Что ты такое?» — прошептал Иоллин, но статуя продолжала хранить молчание. Юноша заметил, что все статуи, восседающие на мраморных плитах, также обратили свои взоры на него. «Вы знаете, кто я, не так ли?» — странность происходящего напугала Тилема, и он трусцой побежал вдоль мостовой.

Переход был такой длинный, что мальчик успел запыхаться, но усталость ни капли не умаляла его восхищения перед местом, где наконец-то должен был дождаться Гульцу-Ри. Храм Солнца сиял в богатстве своего архитектурного убранства. Здание располагалось на краю города, над самой стеной — это было единственное уязвимое место, которое было открыто перед всем остальным миром: именно там был организован жертвенный алтарь в виде огромной чаши, когда-то наполненной огнём. Она была установлена на мраморном плато, окружённого белыми столбами, из которых вырисовывались тела двенадцати богов, напитывающихся дымом костей и плоти. На верхушке рукотворного утёса, немного удалённого от центра самого храма, совершались ритуалы — воспоминания о коих не имеют срока давности.

Между холодных колонн блуждали, разбившись на парочки, оживлённо ведущие дискуссии монахи, гордые жрецы с орлиными подозрительными носами и хранители храма с ножнами, застёгнутыми на кожаных ремнях. Это те самые Кидемоны, за которых меня принял пилигрим? Юноша решил скрыть свой меч под плотной накидкой, дабы окружающие не задавали ему разоблачающих вопросов. Издали послышались тонкие голоса и звонкий девичий смех; оглянувшись, Тилем увидел, как по крутой узкой лестнице, которая вела прямо к подножию храма, одна за другой поднимались гибкие красавицы с лебедиными шейками. Их лица были прикрыты белыми вуалями; они мило хохотали и дурачились, поддразнивая друг друга. Какое-то время назад девы не выражали ничего, кроме безукоризненной грации и недосягаемости женской красоты, а сейчас они скорее походили на непослушных детей. Двери храма распахнулись с вызывающим грохотом; в них стояла женщина в громоздком колпаке, символично повторяющем фигуру звезды, и лазурной мантии, которую покрывали когтистые наплечники из бронзы. Она не была похожа на обычных божьих прислужниц; её выдавал аристократический профиль с тонким загнутым книзу носом и высоким блестящим лбом, измятым въевшимися от недовольства морщинами. Прищуренные глаза, от которых лучами расходились старческие борозды, вмиг заставили молодых дев умерить своё веселье и вытянуться по струнке. Хватило одного взмаха руки, чтобы послушницы смиренно засеменили в сторону храма. Одна из них, чьи глаза и улыбка покорили сердце юного воина, поймала на себе его очарованный взгляд, и в её груди раздалось трепетное волнение. Как бы ей хотелось подойти к юноше поближе: узнать, кто он и откуда, возможно, даже безответно, но глубоко влюбиться. Ах, как же так — дважды встретиться и не иметь возможности обмолвиться и парой слов! Досада тронула тонкие бровки златокудрой красавицы. Не могла она противиться не терпящей возражений наставнице. Если судьбе будет угодно — они снова повстречаются здесь, у храма Солнца, и уже никакие деспотичные правила не остановят её, — так загадала послушница и вместе с остальными скрылась в стенах храма.

И снова наступила умиротворённая тишина, время от времени разбивавшаяся о птичьи трели. Недолго Тилем оставался наедине со своими мыслями — его вниманием завладел довольно комичный дуэт монахов в высоких острых колпаках, уголки которых лепестками облипали пухлые овальчики лиц, и в длинных мантиях, покрывавших всё тело. Они вполголоса переговаривались, будто бы обсуждая запретное, попеременно вытягивали губы в трубочку и озирались по сторонам. До мальчика донеслись лишь обрывки их разговора:

— Татиус-Го, я право говорю тебе, что-то здесь нечистое происходит. Я нутром чую!

— Зальгус-Ан, опять ты за своё! — мужчина, что был покрупнее, всплеснул руками. — Портал закрыт, наш мир давно разорвал связующую с остальными материю, ни один межпространственный зверёк не проскочит мимо зоркого взгляда Царя и его Высшего Правительственного Круга.

— Как ты не понимаешь, Татиус, такого не происходило уже более 800 лет, со времён самой Шафен-Де.

— А ты что, жил в то время? Много знаешь про события тех лет? — гневно рявкнул монах. Он порицал то зерно сомнения, посеявшееся в его компаньоне. — И откуда столько дурных мыслей? Ты что, сомневаешься в нашем Царе? Если бы что-то и произошло — нас непременно оповестили бы.

— Охх, — протяжно выдохнул Зальгус-Ан — монашек маленького роста и с глазками как у мыши. — Ну что ты сразу сердишься. Всё произошло точно так же, как описано в Легендариум, не можешь же ты…

— Легендариум-Легендариум, события века Шафен-Де невесть как искажены, а ты и веришь? И на кой черт я спутался с таким болтуном? Я не хочу отправиться в ссылку из-за дурости, что лезет тебе в голову; попомни мои слова — за клевету тебе язык отрежут, да может, оно и к лучшему! — Татиус-Го как ошалелый стал отмахиваться от своего попутчика, но тот лишь цеплялся за одежды большего товарища и слезно умолял вести себя потише. Их эмоциональную дискуссию прервало пристальное наблюдение за ними Тилема. Увидев юношу, монахи слегка оторопели. Старший, сощурившись с подозрением, посмотрел на Иоллина, но после прочистил горло, гордо вытянул свою балахонистую фигуру, с пренебрежением смахнул руку младшего монаха со своего рукава и, взяв того за ухо, зашагал прочь, оставляя за собой лишь одинокие выкрики Зальгус-Ана: «Аа-ай-ай!»

Ну и чудной же здесь народ. Шумный, крикливый и по-детски очаровательный. Но мимолётное впечатление сменилось терзающей тревогой. Кажется, я всему виной. То, о чём говорили эти монахи: о портале, о временах Шафен-Де, о других мирах — видимо, мне здесь не рады. Судя по тому, как старший мужчина вышел из себя, он даже боится допустить мысль, что пришелец из другого мира может оказаться правдой. Я знал из вед, из рассказов своего деда, что это закрытый мир, переполненный злобой на Иоллинов, но то ли правда?

Погружённый в раздумья, мальчик и не заметил, как его ноги привели в густую тень смолистого дерева, раскинувшего многовековые ветви и разбросавшего по земле сочные и сладкие плоды. Сквозь могучую крону солнце казалось блаженно нежным, и тихое шелестение листвы убаюкало утомившегося путника.

_______________________________________________________________________________________________

Глим-Фьок — название северного народа на языке Солар.

Иоллин — название племенного рода, входящего в состав северной нации на языке Солар.

Йольд — название племенного рода, входящего в состав северной нации на языке Севера.