Смех под короной [16+]

Гости кружились в танце, и стены кружились вместе с ними — или это только казалось Элиане, у которой от гула музыки уже полчаса ныло под скулами. Она прижимала язык к нёбу. В детстве нянька говорила, что это помогает от головной боли. Врала, конечно. Но обманутое тело помнило этот ритуал.

Она смотрела сквозь танцующих. Вернее — она смотрела на стену. На ту самую стену у восточного канделябра, где, если приглядеться, до сих пор видна крошечная трещина. Стена треснула в ту ночь, когда не стало матери. Элиана иногда думает: должно быть, люди тоже трескаются. Не снаружи — внутри. И никто не видит, пока не рухнет.

Свечи пахли воском и чем-то сладковатым. Мёд? Или, может, в вино добавляли пряности, и запах плыл по залу, смешиваясь с духами придворных дам. У леди Изабель духи были тяжёлые, мускусные, и Элиана всегда чихала, когда та проходила мимо. Вот и сейчас — защекотало в носу. Она потёрла переносицу и в который раз подумала, что леди Изабель, наверное, выливает на себя полфлакона за раз.

— Ваше Высочество.

Мира. Подкралась, как кошка. Хотя какие уж там кошки — Мира никогда не кралась, она просто появлялась. Вот только что её не было, и вдруг — стоит рядом, веснушки блестят в свете свечей, и вид такой, будто она сейчас ляпнет что-то неподобающее.

— Вы опять смотрите на эту стену, — сказала Мира.

— Я не смотрю на стену.

— Смотрите. Уже полчаса. Я следила.

Элиана повернулась к ней. Смерила взглядом. Мира выдержала взгляд и не моргнула — редкое качество, между прочим. Большинство придворных начинали ёрзать уже через пару секунд.

— И что, — спросила Элиана, — тебе заняться больше нечем?

— Нечем. Абсолютно. Все вокруг такие скучные, что хочется спрятаться на кухне и не выходить.

— Прячься. Заодно узнаешь, куда повариха девает корицу — я её уже месяц вычислить не могу. 

Мира фыркнула. Не так, как фыркают фрейлины, — изящно, в платочек, — а по-настоящему, как фыркают на конюшне, когда лошадь брызгается водой.

— Вы сегодня злая.

— Я устала.

— От чего?

Элиана задумалась. От чего? От всего? От музыки? От духоты? От того, что платье давит под рёбрами, потому что швея опять перетянула шнуровку? От того, что завтра снова уроки, послезавтра снова приём, через неделю снова какой-нибудь посол с какими-нибудь предложениями, и все они будут смотреть на неё и ждать, что она скажет что-то умное или хотя бы улыбнётся в нужный момент?

— От людей, — сказала она наконец.

— Ой, — Мира скривилась. — Люди — это ерунда. Люди — это забавно. Вы просто не умеете на них смотреть.

— А ты умеешь?

— Конечно. Я смотрю на них как на бесплатный театр. Вот смотрите, — она кивнула в дальний угол зала, где лорд Ормонд, толстый, краснолицый, что-то горячо доказывал двум советникам. — Лорд Ормонд опять рассказывает про свои охотничьи подвиги. Ему никто не верит, но он всё равно рассказывает. Каждый раз. Это же потрясающе. Человек врёт и сам верит в своё враньё — вы только вдумайтесь, какая это работа над собой.

Элиана невольно улыбнулась. Лорд Ормонд действительно смешно размахивал руками. Один раз он так увлёкся, что сбил с подноса у проходящего слуги кубок, и вино потекло по мрамору красной лужицей. Никто даже не обернулся — все привыкли.

— Вот видите, — сказала Мира, — уже лучше. А то стояли тут с лицом как у мученицы перед казнью.

— Я не выглядела как мученица.

— Выглядели. Честное слово. Я даже хотела позвать лекаря.

— Мира.

— Что? Лекарь у нас хороший. Молодой. И руки у него тёплые, я проверяла.

Элиана покачала головой. Спорить с Мирой было бесполезно — она всегда выходила победителем из любого спора, потому что в нужный момент переводила разговор на что-нибудь совершенно неожиданное. Вот и сейчас — она уже открыла рот, чтобы сказать что-то про лекаря, но тут загремели трубы. 

Прибытие короля.

Мира захлопнула рот, не договорив. Потому что при короле даже она знала своё место.

Элиана смотрела, как отец спускается по лестнице. Медленно. Слишком медленно для человека, который ещё пять лет назад перепрыгивал через две ступеньки, спеша в тронный зал. Она смотрела на его руки — пальцы, сжимающие перила, чуть заметно дрожали. Никто, кроме неё, этого не замечал. И каждый раз внутри что-то сжималось — не страх, не жалость, а что-то среднее, чему она не знала названия.

Он начал говорить. Про двадцать один год мира. Про единство. Про светлое будущее. Слова были правильные и пустые, как орехи, из которых кто-то выел сердцевину. Элиана слушала вполуха и разглядывала трещину на стене.

А потом двери распахнулись.

Громко. Не так, как открывают слуги, — плавно, с поклоном. А с таким звуком, будто кто-то заехал плечом в створку и не подумал извиниться. Элиана вздрогнула. Гул в зале осёкся на полуслове. Все головы повернулись к входу. Даже король замолчал.

В проёме стоял парень. Молодой. Тёмные волосы, растрёпанные, как воронье гнездо, если в него ткнуть палкой. Шутовской костюм — красный с чёрным, и что-то в этом было вызывающее, потому что родовые цвета королевского дома, и носить их шуту было… дерзко? Нет, не дерзко. Нахально. 

Колокольчики на его поясе звякнули. Он шагнул в зал. Шаг у него был лёгкий, даже слишком  для человека в дурацком костюме…

Элиана моргнула и поймала себя на том, что разглядывает его слишком пристально. Не лицо даже — лицо было обычное, ну, симпатичное, но мало ли симпатичных лиц при дворе, — а то, как он двигается. Уверенно. Нагло. Как человек, который знает, что все на него смотрят, и ему это нравится.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он. Громко. Так, что слышал даже лорд Ормонд в дальнем углу, а он обычно был туговат на ухо. — Я долго выбирал, какой талант показать первым. Выбор между глупостью и дерзостью — это, скажу я вам, было тяжелее, чем объяснять пьяному лорду, почему он не король.

Тишина… Такая тишина, что Элиана услышала, как у неё в ухе стучит пульс. Или это не у неё. Может, у леди Маргери — та сидела с таким лицом, будто её хватил удар.

Король прищурился. Медленно. Как змея перед броском.

— И какой же вы выбрали? — спросил он. Голос ровный, спокойный, но Элиана знала: это плохой признак. Когда отец спокоен — жди грозы.

Шут — Кай, как он позже представился, просто Кай, без титулов и земель — задумчиво почесал подбородок. Жест был простой, даже простонародный. Он, кажется, вообще не понимал, где находится. Или делал вид, что не понимает.

— Решил начать с наглости, — сказал он. — Остальное — потом. Наглость, как выяснилось, неплохо сочетается с колокольчиками. Веселее звенят.

Кто-то прыснул. По-моему, Мира. Элиана хотела на неё шикнуть, но не стала. Потому что губы сами собой расползались в усмешку, и она ничего не могла с этим поделать. Это было ужасно и одновременно — почему-то — весело.

Дальше было представление. Шут изображал придворных, и получалось у него до того точно, что Элиана пару раз ловила себя на мысли: а не провёл ли этот парень во дворце несколько недель тайком, прежде чем так вырядиться? Он показывал лорда-казначея — тот, мол, не может поднять кубок, потому что пальцы слишком толстые от золота, которым он набивает карманы. Показывал советника, который подписывает бумаги не читая, и делает это с таким важным лицом, будто от его подписи зависит, взойдёт ли завтра солнце . Показывал самого короля — и вот тут Элиана замерла. Потому что это было уже на грани. За такие шутки можно было лишиться головы. Но шут не лишился. Король — о чудо — не отдал приказ страже. Он сидел и смотрел. И Элиана видела, как уголок его губ едва заметно дрогнул. Не то чтобы он улыбался. Но и не хмурился. А это уже было что-то.

В какой-то момент Кай повернулся в её сторону.

Их взгляды встретились. Улыбка на его лице — наглая, дурацкая, с ямочкой на левой щеке — стала чуть другой. Не для публики. Для неё. Как будто он знал, что она всё это время за ним наблюдала. Знал и ждал момента, чтобы дать ей это понять.

Элиана отвернулась. Слишком быстро. Так быстро, что сама поняла: выдала себя с головой. Щёки горели. И ей это совершенно не нравилось. Совсем. Ни капельки.

Остаток вечера она простояла с каменным лицом, глядя в пространство и делая вид, что происходящее в зале её не касается. Но краем глаза всё равно следила. За ним. За тем, как он двигается между гостями, как звенит колокольчиками, как говорит что-то — она не слышала слов, только интонацию, лёгкую, насмешливую.

Когда, наконец, она добралась до своих покоев и рухнула на кровать, не раздеваясь и не снимая туфель, перед глазами всё ещё стояла эта дурацкая улыбка. И ямочка на левой щеке. И этот взгляд — не насмешливый, а… какой? Она не могла подобрать слово. Любопытный? Изучающий? Как будто он тоже её заметил. По-настоящему заметил. Не принцессу, не наследницу, а её.

Она перевернулась на бок. Подушка была холодной. За окном ветер раскачивал ветви старого дуба.

«Глупость, — сказала она себе. — Тебе не пятнадцать. Он просто шут. Ты просто устала. Завтра будет обычный день, и всё это покажется смешным».

Но она знала: не покажется. Знала где-то глубоко, не головой — телом. Тем самым местом под рёбрами, которое сжалось, когда он посмотрел на неё. Тем самым теплом, которое разлилось где-то в груди и не желало уходить, сколько она ни твердила себе, что это ерунда.