6.
Школа на следующий день ощущалась Даней как минное поле. Каждый поворот в коридоре, каждая пустая парта в столовой заставляла сердце замирать. Он видел Руслана первым - тот сидел на своем привычном месте у окна в классе, уткнувшись в книгу. Вид его спины, такой же хрупкой и закрытой, как всегда, одновременно успокоил и заставил сжаться от боли.
«Он пришел. Значит, не сбежал.»
На первой же перемене Даня, собрав всю свою волю, подошел. Руки вспотели, в горле пересохло.
д-привет - выдавил он, и голос прозвучал не его, слишком высоко и ненатурально.
Руслан медленно поднял голову.Его темные глаза встретились с Даниными. В них не было ни гнева, ни страха, ни даже особого волнения. Был просто... нейтральный, немного рассеянный взгляд. Он молча кивнул, как делал это сотни раз. Затем снова опустил глаза на страницу.
Даня почувствовал неловкость, граничащую с истерикой. Он стоял, будто дурак, а Руслан вел себя так, будто вчера ничего не произошло. Будто в их тетради не было написано то, что переворачивало все с ног на голову.
Руслан посмотрел на тетрадь, которая лежала между ними на парте. На ее клетчатую обложку. Потом его взгляд скользнул к Дане. Все тот же невозмутимый, слегка вопрошающий взгляд. Он взял лежащий рядом карандашю.Открыл тетрадь. И... начал писать.
Не о вчерашнем. Не о руках. Не о «всегда».
Он написал о погоде. О том, как утренний иней нарисовал причудливые узоры на окне их класса, напоминающие кристаллическую решетку. Сухие, наблюдательные строчки. Без единого намека.
Даня прочел, и внутри него что-то обрушилось. Не горечь. Не разочарование. Оглушительное, почти пьянящее облегчение. Его мысли пронеслись вихрем: Он не понял. Не догадался. Счел это бредом, случайностью, чертовым нервным срывом. Он просто решил это игнорировать, как игнорирует все слишком громкое и бессмысленное. Слава всем богам.
Он схватил карандаш начиная писать, и его ответ получился почти истерически болтливым.
Так начался странный, новый танец. Даня играл роль «старого Дани» - чуть более нервного, чуть более болтливого в тетради, но в целом того же. Он шутил, писал глупости, иногда осторожно подкалывал. Руслан отвечал, слегка отстраненно , слегка философски. Все как прежде.
Но были нюансы. Даня стал гиперчувствителен к малейшим реакциям друга. И он заметил то, чего, возможно, не было раньше, или же было, но он не придавал значения.
Когда Даня написал какую-то особенно дурацкую шутку про учителя географии, сравнив его лысину с картой Луны, Руслан, читая, вдруг фыркнул. Не просто выдохнул, а именно фыркнул, прикрыв рот ладонью. И на его бледных щеках вспыхнул тот самый, предательский, нежный румянец. Он быстро опустил голову, пряча улыбку и краску за занавеской волос.
Даня замер, наблюдая за этим. Раньше он бы просто порадовался, что рассмешил друга. Теперь это наблюдение было окрашено в новые, трепетные тона. Каждый румянец, каждая смущенная улыбка, скрытая рукой, отзывалась в нем сладкой, болезненной дрожью. Он ловил себя на том, что специально пишет что-то смешное или нелепое, лишь бы снова увидеть эту реакцию. Лишь бы вызвать этот живой, теплый отклик на обычно непроницаемом лице.
В другой раз, когда они переписывались о том, куда бы сходить в выходные (Даня предлагал в ТЦ, Руслан - найти заброшенную водонапорную башню на окраине), Даня написал:
д:ладно, пошли на твою башню. Но если мы там встретим призрака, ты меня защищать будешь своим пронзительным молчанием.
Руслан прочел, и его уши - те самые, которые обычно были скрыты волосами, - вдруг ярко-алые, выглянули на секунду из-под черных прядей. Он ничего не написал в ответ, лишь снова покачал головой, но уголки его губ явно дрожали, пытаясь сдержать улыбку.
Даня наблюдал за этим, и внутри все сжималось от нежности и тоски. Он видел эти легкие, почти незаметные для постороннего взгляда признаки смущения. И ему хотелось верить, что они вызваны не просто шуткой, а... чем-то большим. Но он тут же гнал эти мысли прочь. Нет. Руслан просто стесняется. Он всегда был стеснительным. Это ничего не значит.
Так они и существовали в подвешенном состоянии. Даня - в своем личном аду облегчения и тайной надежды, тщательно скрываемой даже от самого себя. Руслан - за своей привычной стеной молчания, из-за которой лишь изредка прорывался румянец или сдержанная улыбка. Они ходили в ангар, переписывались, делились музыкой. Все как раньше.
Но для Дани это «как раньше» теперь было наполнено подтекстом в каждом взгляде, в каждом прикосновении к тетради, которую он теперь берег как святыню - и как свидетельство его собственной трусости. Он был рад, что не потерял друга. Но он понимал, что приобрел вечную, тихую пытку - любить того, кто находится в трех сантиметрах от тебя, и притворяться, что это просто дружба. Самую настоящую, самую важную ложь в своей жизни он говорил теперь не кому-то, а самому себе, каждый раз, когда смотрел на Руслана и чувствовал, как сжимается сердце.
Тишина между ними стала иной. Не пустой и комфортной, как в ангаре, а густой, как мед, в которой каждое непроизвольное движение, каждый взгляд обретал вес. Даня научился жить на этом острие ножа, где с одной стороны - облегчение от того, что все «как прежде», а с другой - мучительное знание, что «прежнего» уже не будет никогда.
А однажды произошло нечто, что чуть не свело Дане с ума.
Был дождливый день, и они, промокшие, укрылись в ангаре. Одежда паром выходила. Руслан снял промокшую толстовку, остался в тонкой, темной футболке, которая липла к острым лопаткам и тонкому торсу. Он сидел, прижавшись спиной к холодной кирпичной стене, и рисовал в тетради струйки воды на стекле.
Даня, пытаясь отвлечься от этого зрелища, от которого у него перехватывало дыхание, начал разводить их импровизированную печку. Руки у него дрожали, и он умудрился уронить жестянку с сухим спиртом. Таблетки рассыпались по грязному полу.
д-черт, - выругался он сквозь зубы и тут же, машинально, добавил, глядя на рассыпанное топливо: - Ну все, конец света. Умираю здесь от холода и собственной криворукости.
Он произнес это вслух, голосом, полным фальшивого трагизма. И увидел, как Руслан поднимает на него взгляд.Его темные глаза блестели в полумраке. И уголки его губ дрогнули. Потом он рассмеялся. Не фыркнул, не прикрывшись. А рассмеялся по-настоящему. Тихим, хрипловатым, сбивающимся смехом, от которого он запрокинул голову назад, обнажив бледную, уязвимую линию горла.
Даня замер, завороженный. Он никогда не видел его таким... открытым. Таким живым. Этот смех был искренним, неподдельным, и он был направлен на него, на его глупую шутку.
И тогда Руслан, все еще смеясь, произнес вслух. Слова вырвались у него легко, будто он и не думал их сдерживать:
р-Дань,ты... неисправимый идиот.
Это прозвучало с такой теплой, почти нежной интонацией, что у Дани внутри все перевернулось. Он смотрел на смеющееся лицо друга, на сияющие глаза, на ту самую улыбку, которую тот так редко показывал, и почувствовал, как что-то в нем ломается. Все его барьеры, вся осторожность, весь страх
Даня застыл, будто в него ударили молнией.Этот смех... этот голос, окрашенный искренним весельем и теплотой, обрушился на него, как удар в солнечное сплетение. Всё внутри оборвалось и замерло на секунду.
А потом волна. Теплая, щемящая, невероятная волна прокатилась изнутри наружу. Она разморозила ступор, растопила лёд в груди и вырвалась наружу широкой, бесшабашной улыбкой. Она растянула его губы до ушей, заставила засверкать глаза.Это была улыбка чистого, безудержного счастья. Он не мог сдержать её, даже если бы попытался.
д-ты... ты заговорил, - выдохнул он, и его собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти благоговейно. - Идиот, говоришь?
Он всё ещё улыбался, как дурак, не в силах отвести взгляд. И в этот момент увидел, как осознание медленно, а затем мгновенно накрывает Руслана. Увидел, как смех замирает на его губах. Как глаза, только что сиявшие весельем, расширяются от ужаса. Как вся кровь, которая только что согревала его изнутри, приливает к коже, заливая щёки, уши, шею густым, алым румянцем. Он покраснел так, как не краснел никогда - ярко, до корней волос, до кончиков ушей, которые теперь торчали из-под чёлки, как два пылающих уголька.
Руслан ахнул, беззвучно открыв рот, и резко, почти отчаянно, прикрыл лицо обеими руками, сгорбившись, пытаясь спрятаться. Он не просто смутился. Он был в панике. Он только что выпустил наружу голос, смех, уязвимость - и всё это в один момент, неподготовленно, неконтролируемо.
Даня тут же понял, что натворил. Его улыбка медленно погасла, сменившись тревогой. Он не хотел его смущать. Не хотел, чтобы он прятался.
д-эй,- осторожно протянул он, не двигаясь с места, чтобы не спугнуть. - Рус... всё в порядке.Твой смех. Он...он классный
Из-за ладоней не последовало ответа. Руслан дышал часто и поверхностно, его плечи вздрагивали.
Даня медленно, как перед диким зверем, протянул руку и осторожно коснулся его запястья. Кожа под пальцами была обжигающе горячей.Начиная осторожно водить большим пальцем по горячей коже запястья Руслана. Через какое-то время напряжение в тонком теле начало понемногу спадать. Дыхание стало чуть глубже. Руслан не отнял руку.
Наконец, он прошептал что-то. Слова были глухими, уткнувшимися в ладони.
д-что?- тихо переспросил Даня, наклоняясь.
р-я сказал...что я идиот, - прозвучало из-за рук, сдавленно, но уже без паники. - Не ты. Я.
Даня снова позволил улыбке тронуть свои губы, но теперь это была мягкая, понимающая улыбка.
д-ну вот,видишь? Мы оба. Идиоты.Так даже лучше.
Руслан медленно, неохотно, опустил руки. Его лицо всё ещё пылало, и он упорно смотрел в пол, в сторону, куда угодно, только не на Даню. Но он уже не прятался полностью.
р-никто... никогда не слышал, чтобы я так смеялся, - пробормотал он, и его голос, ещё хриплый от смеха и смущения, был самым честным звуком, который Даня слышал за всю свою жизнь.
д-значит, я первый, - просто сказал Даня. И внутри у него что-то ёкнуло от гордости и нежности. - Приятно быть первым в чём-то у такого уникального экземпляра, как ты.
Руслан фыркнул, уже почти снова смущённо, и потянулся за тетрадью, будто ища привычное укрытие. Но прежде чем открыть её, он украдкой, быстро, взглянул на Даню. И в этом взгляде, сквозь остатки паники и румянца, была капля благодарности. За то, что не стал приставать. За то, что дао отдышаться. За то, что принял этот нелепый, вырвавшийся наружу кусочек его настоящего «я».
Даня откинулся на спину, глядя в дырявую крышу, сквозь которую уже перестал капать дождь. Внутри него бушевал ураган эмоций, но на лице была лишь лёгкая, спокойная улыбка. Он только что услышал, как смеётся тот, кого любит. И этот звук, этот момент, он унесёт с собой в память, как самую драгоценную, хрупкую и прекрасную вещь на свете. Всё остальное сейчас было неважно.
_______
1667