Пролог
– Подойти, не подойти, подойти, не подойти – я терзала бедную салфетку, не в силах решиться познакомиться с симпатичным бариста в кофейне, где, кажется, в последнее время прописалась.
Вот совсем не собиралась ничего с ним начинать, планировала просто наблюдать и восхищаться со стороны – самый лучший способ не разочароваться. Пока его не знаешь – он ангел, солнышко, цветочек, зайка. Но стоит пару раз встретиться, так и имени вспоминать не хочется.
– Хочешь, я за тебя возьму его номер? – спросила подруга. Алиса мне это предлагала уже не в первый раз. Так сильно хотела устроить мою личную жизнь. И ведь мне всегда хватало благоразумия оставаться на целомудренном расстоянии, не портя карму ни ему, ни себе.
– Ну давай, – подозрительно быстро, даже для себя самой, согласилась я. – Только подожди, я уйду сначала.
Я заторопилась и пронеслась мимо будущей жертвы моей неумелой любви, старательно делая вид, что через две минуты моя подруга не будет брать его номер. Ну а что? В любви все средства хороши.
Прошло пять минут. Десять. А подружка все никак не шла.
– Алиса, ну где ты? – бормотала я, наяривая круги вокруг клумбы. Как у нее, несчастной, цветочки не закружились, не знаю, но у меня все прыгало, скакало и искрилось от бешено колотящегося сердца.
Алиса пришла с таким выражением лица, что не понятно – кто-то умер, умирает или умрет в будущем (это все можно было уже через пару секунд применить ко мне – сердце просто заходилось в груди).
– Нуу?
– Нет, – просто сказала она.
Я застыла. Отверг? Ах, скотина. Как посмел? Я, конечно, заранее приготовилась к отказу, но все же принимать его была не готова.
– Что нет? – хохотнула я.
– Девушки у него нет, – сказала мучительница моего пульса.
– Алиса, – взвыла я, – номер то дал?
– Нет, – заладила она.
– Да как так-то? – я уже ничего не понимала, перед глазами кружились цветочки с многострадальной клумбы.
– Инсту дал, – серьезно сказала подруга.
– Кто-то сейчас дает инсту? Он что девчонка? – мне следовало еще тогда призадуматься и пинком под филей выставить все мысли об этом молодом человеке из своей головы.
Оказалось, что его звали Максом, он склонял слово «кофе», отвечал по 3 часа, но меня это совершенно не смущало. Гормоны тараном шли против уже порядком осипшего голоса разума.
Мы договорились встретиться через три дня, он спросил, какие цветы я не люблю, и на этом замолчал. Меня же настолько штормило и штырило, как от горячительного, что я вообще ничего не могла ему написать.
Нервничала так, что все три дня, почти ничего не ела. В итоге в день встречи могла похвастать аристократической бледностью и блеском в глазах (голодным, конечно, же). О наряде думать не могла, надела почти первое попавшееся (из симпатичного – свидание все-таки).
Макс пришел раньше. Подарил большой букет желтых роз. Желтых! Желтый к разлуке! Можно было уже расходиться. Смотря на парня, и мысли не было, что Макс мог в духе символистов завуалированно (на самом деле, не очень) дать мне отворот-поворот. Он вообще производил впечатление парня очень простого (но не слишком), спокойного, уравновешенного, с голосом с легкой хрипотцой из-за энного количества выкуренных сигарет и постоянного, но очень надрывного «Ваш кофе готов».
От волнения мой язык высох и, как рыба на суше, бился о небо, когда я пыталась что-то сказать. За первые пятнадцать минут он выдал мне полную свою биографию – можно было на Википедию выкладывать. Я узнала, что он: в пятнадцать влюбился, в восемнадцать женился, в девятнадцать уехал заграницу, в двадцать поселился в Москве, открыл бизнес, купил квартиру, слил бизнес, продал квартиру, развелся и вот в двадцать один вернулся в родные края.
– Сколько же тебе лет? – задала я вопрос, который мучил меня каждый раз, когда я пристально наблюдала, как он перемалывал кофейные зерна. Была уверена, что он скажет – двадцать пять, двадцать шесть, даже морально подготовилась к двадцати девяти.
– Двадцать два, – ответил он.
У меня вытянулось лицо. Мне тоже было двадцать два, но ровесниками мы не выглядели. Часто мне вообще давали семнадцать-восемнадцать лет, когда я разгуливала в мешковатой подростковой одежде и не накрашенная. Он же выглядел взрослым – осмысленный взгляд, спокойные и уверенные движения. Его нельзя было назвать красивым в стандартах смазливых лиц из рекламы с томными взглядами, ровной щетиной и отглаженными рубашками. У него были простые черты лица, короткие светлые волосы, голубые глаза – в которых я видела смешинки, предназначенные только мне. Я смотрела в его лицо, и не могла даже сказать, прямой его нос или кривой, губы узкие, сжатые или вообще зеленые. Все, что я видела – большие глаза, глубокие, внимательные.
Мы медленно шли, и я почти все время смотрела на него – так он мне нравился.
– Я должен сразу сказать, я был женат, – спокойно сказал он. – Уже развелся, вот в этом году. Тяжело было.
Я не знала, что вообще ответить. Да и что можно сказать? Посочувствовать? Сочувствую только его жене, что она его упустила. Порадоваться? Нет, так сходу я не покажу, что он мне нравится, и не важно, что я сама с ним познакомилась. Технически, конечно, не я, а Алиса, но это так – мелочи.
– Хм.. – ответила я, блеснув одним разом и интеллектом, и эмпатией.
Он что-то говорил, а я шла, и в голове в тарелки била обезьянка. Так старалась, что мыслительные процессы начисто застопорились.
– Хм.. – второй раз выдавила я. – Что же, бывает…
Он просто улыбнулся.
Мы шли и шли, ни о чем особенно не говоря, скача с темы на тему. Когда диалог исчерпывал себя, Макс вдруг бросался фактами, словно советская энциклопедия. Но назвать его занудой, я не смогла бы даже под пытками.
Когда ноги совсем устали, мы поехали на стареньком трамвае. Я вообще часто путала трамвай и троллейбус. Кто только не объяснял – толку ноль. Усики, борода – еще бы бакенбарды для распознавания нарастили.
– Можно вопрос? – спросила я, прижимая к себе увесистый, но уже порядком поднадоевший букет. Грех жаловаться на такую красоту, но Макс мог бы и предложить свои мужские руки для переноски этой нелегкой красоты.
– Да, конечно, – его лицо, конечно, ничего не выражало, но думаю, что внутри он приготовился к допросу с пристрастием про бывших, нынешних и будущих.
– Скажи, – похлопала я ресницами, – а почему ты спросил, какие цветы я не люблю? Почему не спросил, какие мне нравятся?
Мне правда было интересно. Нет, его букет мне понравился, но я бы не отказалась и от пионов или каких-то белых лилий.
– Хотел угадать сам, – ответил он так гордо, как будто правильный выбор принес бы ему победу в «Кто хочет стать миллионером». Но как-то просчитался – получил лишь скромненькое «спасибо».
Я просто улыбнулась (ну а что сказать?) и уставилась на дома за пыльным окном, разглядывая их будто в первый раз.
Разговор перестал клеиться вообще. Мы доехали в не очень уютном молчании, вышли, а тема для обсуждения все никак не желала бросаться под ноги.
– Куда дальше? – спросила я, перекидывая груз принятия решения на Макса.
Он как-то не очень уверенно улыбнулся.
– Я.. Ну.. Ты знаешь… – я очень старалась что-то сказать. Так старалась, что ладони вспотели, а он как-то не спешил поддерживать такой содержательный диалог. Помычи он в ответ – было бы не так обидно. Да хоть покукарекай.
Расстались мы просто. Я остановилась у ворот к общежитию, не желая доходить до самого входа.
– Не хочешь еще раз увидеться? – спросил он, улыбнувшись этой своей мягкой улыбкой.
– Давай, – просто сказала я, а внутри взорвались новогодние салюты – громкие, раскатистые, красивые. Побоялась даже, что он их услышит. – Только надолго не смогу, у меня экзамен, давай на часик. Нормально?
– Хорошо, – согласился он, и мы разошлись.
Но перед этим я, шарахающаяся любых особей мужского пола и переходящая на соседнюю кассу, если в моей появлялся мужчина-кассир, обняла его. Сама!
Легонько так. Почти невесомо. Но обняла же!
Он ответил также легко, и мы окончательно разошлись, условившись встретиться через пару дней.
Психологи говорили, что если ты чувствуешь себя рядом с мужчиной самой красивой, то это верный признак того, что он в тебя влюблен. Я чувствовала себя не просто самой красивой, я чувствовала себя волшебным единорогом, феей, ну и королевой красоты, конечно (не может же психолог из интернета врать).
Но он не объявился. Не написал ни за день до встречи, ни в этот же самый день. Я, конечно, не гордая, написала сама, но это мне дало немного – ответил он через 12 часов (ровно! я считала!) фразой, от которой искренностью веяло за километр. Прямо разило.
«Извини. Сегодня весь день дождь шел. Встретиться не получилось бы. Если хочешь, можем увидеться в другой раз».
Единственное, чего я хотела, – это прикопать его где-то под плинтусом, а желательно под землей. Жалко, некромантов у нас не водилось, а так бы я из него сделала умертвие.
Пережила я это стоически. Или надеялась, что со стороны это выглядело именно так, потому что в кофейню, где он работал, заявилась в этот же день. Ах да, я сказала ему «пока-пока, дорогой!» Чинно, вежливо, (с надеждой). А он просто возьми и скажи: «Понял! Рад был познакомиться». Счастливчик недоделанный!
Я уехала на целых два исцелительных месяца, в надежде, что за них-то меня точно отпустит, но в тайне даже от себя самой я была уверена, что он напишет. Никогда не страдала от повышенной самооценки, но могла сказать, что понравилась Максу. Если не на сто процентов, то на шестьдесят точно.
Ошиблась. Он не только не написал, но активно проживал свою лучшую жизнь – развлекался в компании сначала миловидной блондинки, затем настойчивой брюнетки, которая приходила к нему каждый день и заметно расстраивалась, когда была не его смена, а потом и наивной девчонки-гитаристки. Она приходила с гитарой, романтично отводя прядь волос от лица, хлопала ресницами и чувственно водила пальцами по струнам гитары. И все бы ничего, но ее игра и пение смешивались с орущей музыкой, которая постоянно играла в кофейне. Девчонка напрягалась, выдавливая из себя звуки, стараясь хоть немного перекричать шумы, и каждый раз, бросая томные взгляды в сторону работающего Макса. Повеселилась я тогда знатно!
А вообще я была не в порядке. Прошло два месяца. Была только одна встреча, но мне хватило этого, чтобы в него влюбиться. А он просто жил дальше. Набил тату. Встретил одну девушку, другую.
Я просто ждала, ждала, пока не пройдет.
Деревья сбросили листья, завяли цветы. Спать с открытым окном становилось все холоднее и холоднее. Я надела пальто и даже стала брать с собой шарф.
Я не перестала ходить в эту кофейню. Близкие говорили, что так я не даю шрамам затянуться, но я не хотела отказываться от своих привычек из-за Макса. Много чести.
Я снова шагала туда после пар, еле балансируя с кипой учебников и планшетом в руках, когда увидела старушку, опиравшуюся на палочку, пришаркивая ногами, с рюкзаком за спиной. Остановившись перед лестницей, она обреченно посмотрела на нее и замерла, прерывисто дыша.
– Вам помочь? – спросила я.
– Ой, помоги, дочка, помоги. Тяжелый он, – сказала она, снимая рюкзак.
Он был не тяжелее моих разочарований – их нести было сложнее. Мы поднялись по лестнице и остановились у первого подъезда.
– Спасибо, дочка, тебе, спасибо!
Она забрала рюкзак, и, сверкнув глазами, сказала:
– Дочка, а, дочка…
– Что?
– Ты помогла мне, а я помогу тебе, – проскрипела она.
Я моргнула.
– Чем?
— Верну тебе того, о ком ты сейчас думаешь.
Я застыла.
— Откуда вы...
— Только смотри не перепутай желание с судьбой.
Она ухмыльнулась и зашла в подъезд.