красный дождь над Асбери-Фоллс

Красный дождь  над Асбери-Фоллс

Глава 1. Идеальная ложь

В городе Асбери-Фоллс никогда не шел красный дождь. Но Элис Коллинз казалось, что она видит его каждый раз, когда открывала очередное дело об убийстве: кровь застревала в складках одежды, липла к подошвам, брызгала на стены так густо, что воздух становился липким и солёным на вкус.

Первое убийство она почти пропустила мимо глаз — рядовой разборки между мелкими торговцами. Перерезанное горло, стандарт. Но второе через три недели заставило её нахмуриться: тот же почерк. Третье через месяц — уже перевёрнутая корона на груди. И тогда она поняла: это серия.

Четыре трупа за четыре месяца. Все жертвы — мужчины, крепкие, связанные с крупным бизнесом. И всех объединяла одна деталь: на груди у них был вырезан странный знак — перевернутая корона. Глубокие порезы, от края до края, с задранными лоскутами кожи. Кровь давно стекла, оставив мясо серовато-розовым, как у разделанной свиньи.

Элис стояла над пятым телом в заброшенном доке спустя ещё два месяца после четвёртого. Жертве — лет сорок, дорогой костюм превратился в лохмотья, горло перерезано от уха до уха, так что голова держалась только на позвоночнике. Пахло солью, медью и пресным запахом опорожнённого кишечника. Её пальцы в перчатках дрожали не от страха — от злости. Она надавила на ещё тёплую рану, и из неё сочилась тёмная, почти чёрная влага.

— Он издевается над нами, — прошептала она.

— Или проверяет, — раздался низкий, спокойный голос за спиной.

Внешность элис:

Она стояла вполоборота, небрежно перекинув через плечо густую волну рыжевато-каштановых волос. Бледная кожа контрастировала с темным топом, а полуприкрытые глаза смотрели с ленивой, почти хищной уверенностью.

Уильям Блэквуд шагнул из тени. Высокий, с вечно небрежной челкой, падающей на серые глаза, и легкой улыбкой человека, который никогда не нервничает.Поза расслабленная, но доминирующая: корпус слегка наклонён вперёд, взгляд направлен чуть сверху вниз. Это создаёт образ уверенного в себе, сильного мужчины, который привык контролировать ситуацию, но сейчас позволяет себе немного расслабиться.Смуглый мужчина с тёмными, небрежно уложенными волосами и тяжёлым взглядом. Он был в светлой мятой рубашке, расстёгнутой у ворота, и держал в руке ослабленный галстук, будто только что снял напряжение На его ботинках не было ни капли крови — как будто он просто вышел на прогулку. Он был её напарником уже три года. Лучшим другом. Человеком, который приносил ей кофе без сахара (потому что помнил) и прикрывал спину в перестрелках.

— Проверяет что? — спросила Элис.

— Нас, — Уилл кивнул на рану жертвы. Он присел на корточки и без перчаток — голыми пальцами — раздвинул края вырезанной короны. Послышался влажный чмокающий звук. — Аккуратно. Профессионально. Это не безумец, Элис. Это хирург. Или военный. Видишь, как ровно? Он наслаждался каждым движением.

Она вздохнула, чувствуя, как поднимается тошнота. Уилл всегда был прав.

Они проработали место преступления до трёх ночи. А потом, как обычно, поехали к ней домой. Сидели на старой кухне, пили виски, и Элис впервые за месяц расслабилась — сняла липкие от пота ботинки, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Уилл рассказывал какую-то смешную историю из академии, и она смеялась — искренне, забыв о трупах, о запахе гниющей плоти, о том, как кровь засохла у неё под ногтями.

Этот вечер стал первым намёком. Но она не придала ему значения.

За следующие три месяца было ещё два убийства. Шестое и седьмое. Элис и Уилл работали вместе всё плотнее. Он начал оставаться у неё на ночь — сначала раз в неделю, потом два, потом почти каждый день. Она привыкла к его дыханию рядом. К тому, как он обнимал её во сне — крепко, почти до боли. К тому, как он иногда просыпался в три утра и подолгу смотрел на неё, не мигая.

— Ты чего не спишь? — спросила она однажды, сквозь сон.

— Любуюсь, — ответил он. И поцеловал её в закрытые веки.

Это был восьмой месяц с момента первого убийства.

В какой-то вечер — уже глубокой осенью, когда дожди размыли все следы на улицах — он замолчал посреди разговора. Взял её запястье, перевернул ладонью вверх. На подушечках пальцев всё ещё виднелись бурые разводы — она плохо отмылась после сегодняшнего вскрытия.

— Ты знаешь, что у тебя красивые руки? — тихо спросил он. И медленно, глядя ей в глаза, лизнул её запачканный палец. Соль, железо и что-то сладкое — её собственная кожа.

Элис замерла. Между ними повисло напряжение, как струна перед разрывом. Три года дружбы, восемь месяцев охоты на маньяка, две недели почти ежедневных ночёвок — и вот сейчас что-то сломалось или, наоборот, срослось.

— Уилл…

— Ничего не говори, — он накрыл её ладонь своей. Его пальцы скользнули между её, сжали так, что хрустнули суставы. — Просто… не говори.

И она не сказала. Позволила себе утонуть в этом моменте — в тепле его пальцев, в том, как он смотрел на неё, словно она была единственным живым существом в городе мертвецов. Когда он поцеловал её, она почувствовала на своих губах привкус чужой крови, которую он только что слизнул с её руки.

Та ночь стала началом конца. Но тогда ей казалось — началом чего-то хорошего.

Глава 2. Второе дно

Первый месяц их отношений был похож на наркотик. Элис просыпалась с улыбкой, даже когда находили очередной труп — восьмой по счёту, уже через неделю после их первого поцелуя. Она списала это на совпадение. Маньяк активизировался весной — обычное дело.

Они занимались любовью впервые через три недели после того вечера на кухне. Это случилось после особо тяжёлого дня — девятой жертвы, которую нашли в парке. Уилл был нежен. Пугающе нежен. Он целовал каждый её шрам, каждую царапину, говорил, что она — единственное чистое существо в его жизни. А потом вошёл в неё резко, до крика, и Элис вцепилась ему в спину так, что остались синяки.

Утром нашли десятую жертву. Расчленённую особенно изощрённо.

Третий месяц отношений. Уилл перевёз к ней часть вещей — зубную щётку, несколько футболок, любимую кружку. Они жили вместе почти не скрываясь. В участке начали шутить: «Блэквуд и Коллинз — не только напарники, но и партнёры». Элис смеялась. Уилл только улыбался своей обычной лёгкой улыбкой.

Убийства продолжались. Одиннадцатое. Двенадцатое. Тринадцатое. С интервалом в две-три недели. Каждый раз — новая жертва, перевёрнутая корона, и Уилл рядом, спокойный, рассудительный, незаменимый.

Элис начала замечать странности только на шестой месяц. Она проснулась от того, что его нет рядом. Часы показывали три ночи. Она нашла его на балконе — он стоял голый, смотрел на город и улыбался. Не ей. В никуда.

— Уилл?

Он обернулся мгновенно — и на секунду ей показалось, что в его глазах нет ничего. Ни души. Ни света. Только холодная, просчитывающая пустота.

— Бессонница, — сказал он. И улыбнулся той же тёплой улыбкой. — Иди спать, милая.

Она пошла. Но запомнила.

Седьмой месяц. Элис заметила закономерность: каждый раз, когда они проводили ночь в страсти или нежности, в течение следующих двух-трёх дней находили новую жертву. Словно его «разрядка» совпадала со всплеском насилия в городе. Словно он разряжался в неё, а потом шёл разряжаться на трупы.

Она отмела эту мысль как паранойю. Слишком больно было думать иначе.

Восьмой месяц. Она забыла телефон на работе и вернулась за ним. Уилл остался дома — сказал, что примет душ. Когда она открыла дверь квартиры, то услышала странный звук из спальни — приглушённый, влажный, ритмичный.

Она заглянула.

Уилл сидел на кровати с её футболкой в руке — прижимал её к лицу, глубоко вдыхал. А рядом на тумбочке лежал нож. Тот самый, с перевёрнутой короной на рукояти. Чистый. Но заточенный до бритвенной остроты.

Элис бесшумно закрыла дверь. Вышла в коридор. Стояла пять минут, прижимая ладонь ко рту. А потом вошла как ни в чём не бывало, бросила ключи на стол и сказала:

— Кофе будешь?

— Буду, — ответил он из спальни. Голос был ровным. Ни тени смущения.

Девятый месяц. Однажды она нашла в его барсетке ,которую он якобы забыл,флешку. Внутри оказались файлы на всех убитых — от первого до четырнадцатого (да, на прошлой неделе было ещё одно). Финансовые отчёты. Долговые расписки. И планы города с пометками, где крестиками были отмечены места захоронений. На одном из фото она увидела лицо последней жертвы — ещё живого, с молящими глазами, и рядом — чью-то руку в перчатке, заносящую нож.

На безымянном пальце этой руки было то самое кольцо, которое она подарила Уиллу на их второй месяц.

Элис не спала всю ночь. Сидела на полу ванной, сжимая флешку в кулаке, и смотрела, как вода капает из крана. Она перебирала в голове каждый день последних девяти месяцев. Каждый поцелуй. Каждую ночь. Каждый раз, когда он смотрел на неё с нежностью — и когда смотрел с той пустотой на балконе.

А потом — смех. Темный, бархатный, совсем не тот, которым он смеялся на кухне. В нём было облегчение. Как у актёра, который наконец может сбросить маску после десяти месяцев спектакля.

— Знала, но встречалась со мной? — спросил он, выходя на свет. Он щёлкнул зажигалкой — тусклый огонёк осветил его лицо. На скулах — чужая кровь, которую он забыл стереть после сегодняшней ночи. В руке блестел нож — тот самый, с перевёрнутой короной на рукояти. Лезвие было влажным. — О, Элис. Ты разбиваешь мне сердце.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. Голос не дрогнул. Только пальцы на спусковом крючке слегка побелели.

Он сделал шаг к ней. И ещё один. Она видела, как под его футболкой вздымаются мышцы — предвкушение. Возбуждение. Он получал удовольствие прямо сейчас.

— Они были мусором. Должниками. Предателями. Я чистил город. А тебя… — он провёл лезвием по своим губам, оставляя тонкий красный порез, — тебя я любил по-настоящему. Всё это время. Ты пахла так же, как они, знаешь? Кровью. Только их кровь была вонючей, а твоя… твоя я пил из вены на твоей шее, когда ты спала. И это был лучший вкус в моей жизни. За десять месяцев — лучший.

— Десять месяцев. Пятнадцать трупов. И ты спал со мной между ними.

— Я любил тебя между ними, — поправил он. — Есть разница.

Она сжала курок.

— И сейчас я даю тебе выбор, Элис. Последний.

— Убить тебя? — голос Элис дрогнул. Тепловизор показывал, как кровь прилила к её собственным щекам — от страха или от желания, она не могла различить. И не хотела.

— Нет, — Уилл улыбнулся той же нежной улыбкой, что и в первый вечер на кухне. Он встал так близко, что ствол упёрся ему в грудь. Сквозь ткань она чувствовала жар его тела. — Уйти со мной. Стать моей королевой. Мы можем править этим дерьмовым городом вдвоём — ты будешь брать взятки, а я — резать тех, кто не платит. Или ты меня убьёшь. Но тогда — будешь плакать по мне каждую ночь. И вспоминать, как я целовал и обнимал тебя в этой самой гримёрке два месяца назад. Я знаю, тебе нравилось. Тебе нравилась кровь на моих руках. Не ври себе.

В его глазах не было безумия. Только правда. Холодная, как сталь его ножа.

Элис смотрела на него и понимала: она действительно не хочет нажимать на курок. Не потому, что он заслужил пощаду. А потому что без него она не сможет уснуть. Потому что он стал её наркотиком. Потому что она, чёрт возьми, тоже больна.

Но она нажала.

Эпилог. 

Элис выстрелила.

Пуля вошла ему в плечо — специально, не в сердце. Кровь брызнула ей в лицо — горячая, густая, с металлическим привкусом. Такой же, как на месте каждого из пятнадцати убийств. Теперь эта кровь была на её губах.

Уилл упал на колени, прижимая руку к ране. Кровь текла между его пальцев, капала на грязный пол гримёрки. Он засмеялся — громко, с хрипом — и прошептал, глядя на неё снизу вверх:

— Я знал, что ты не сможешь. Потому что любишь сильнее, чем ненавидишь. Ты даже не сдвинула прицел на сантиметр влево. Слабый выстрел. Трясущаяся рука. Я разочарован… и восхищён. Ты всё-таки моя.

Она надела на него наручники — на его запястья, которые ещё помнили тяжесть её тела, тяжесть ножа, тяжесть чужих жизней — и вызвала подкрепление.

Она не плакала. Не тогда.

Его арестовали. Судили. Приговорили к пожизненному без права на досрочное освобождение.

Процесс шёл четыре месяца. Элис давала показания. Смотрела на него через зал суда. Он улыбался ей. Всегда. Даже когда оглашали приговор.

Каждый месяц Элис приходит в тюрьму строгого режима «Стоунхейвен». Садится напротив толстого стекла. Он кладёт ладонь на свою сторону — на стекле остаётся жирный след. Она — на свою, точно напротив. Сквозь стекло она видит, как шевелятся его губы: «Я всё ещё люблю тебя. Скучаю по твоей крови».

И никогда не поднимает трубку. Ни разу за три года.

Потому что знает: если услышит его голос — снова поверит. А правда в том, что иногда зло бывает красивым, любовь — смертельной, а самый близкий человек — самым далеким монстром.

По ночам она просыпается от того, что сама обнимает себя, вспоминая его запах. И плачет.

А наутро идёт на работу и открывает новое дело об убийстве, потому что теперь без крови она не может уснуть.

И потому что в глубине души — в той части, которую она никогда не покажет психиатру, — она ждёт, что однажды на месте преступления снова увидит перевёрнутую корону.

Пять лет спустя.Асбери-Фоллс.

Элис Коллинз больше не пьёт кофе по утрам.

Она просыпается в пять,идёт в ванную,смотрит на себя в зеркало-седые волосы в тридцать два,мешки под глазам,взгляд человека,который видел слишком много,чтоб удивляться.Она чистит зубы,завязывает волос в пучок и надевать форму,которая стала ей велика на два размера.Она просто перестала чувствовать своё тело.

Каждое утро она открывает ящик тумбочки.Там лежат три вещи:её табельный пистолет,один патрон в стволе на всякий случай,влешка с файлами на семнадцать трупов и бронзовая монета с перевёрнутой короной.

Монету она нашла в почтовом ящике через год после его ареста. Без записки. Без отправителя. Только монета и тонкий слой чужой крови на ней — старой, чёрной, как смола.

Она знала, что её прислал он. Уилл сидел в «Стоунхейвене» — пожизненное без права на досрочное, максималка, никаких передач и свиданий. Но он нашёл способ. Потому что он всегда находил.

Элис никогда не проверяла, чья это была кровь.

В отделе её называют «Стеклянная». Потому что она смотрит сквозь людей, как сквозь витрину. Потому что она не улыбается. Потому что за пять лет она раскрыла двадцать три дела об убийствах — и ни разу не взяла выходной.

— Ты сгоришь, — сказал ей капитан Хейз перед своей пенсией. — Он тебя сожрал, Коллинз. Ты просто не заметила, потому что он жевал медленно.

— Я ещё не сгорела, — ответила она.

— Потому что ты уже пепел, — тихо сказал Хейз. И ушёл.

Он был прав. Но Элис не хотела это признавать.

Раз в месяц она ездит в «Стоунхейвен». Всегда в один и тот же день — пятнадцатое число. В день, когда она нажала на курок.

Она садится напротив толстого пуленепробиваемого стекла. Он выходит с той стороны — в серой робе, с теми же серыми глазами, с той же лёгкой улыбкой. Он похудел. На скулах — глубокие тени. Под глазами — такие же мешки, как у неё. Они стали похожи.

Он кладёт ладонь на стекло. Она — свою. Они смотрят друг на друга. Он шевелит губами: «Я всё ещё люблю тебя».

Она не поднимает трубку. Никогда.

Но она сидит. Все двадцать минут, что отведены на «свидание» (он называет это свиданием; она — сеансом ненависти). Она смотрит в его глаза и видит там отражение себя — той Элис, которая могла бы уйти с ним в ту ночь. Которая до сих пор живёт где-то в глубине и шепчет: «Нажми на курок. Не в плечо. В сердце. Освободи нас обеих».

Она не нажимает.

Сегодня пятнадцатое. Снова.

Она сидит перед стеклом. Он улыбается. Но сегодня что-то не так. В его глазах нет привычной теплоты — той, ложной, которую он носил как маску. Сегодня там что-то другое.

Он медленно поднимает руку и кладёт на стекло не ладонь. Кулак. Разжимает.

На его ладони — свежая царапина. Кровь ещё не запеклась. Он прижимает ладонь к стеклу, и красное пятно расплывается по прозрачной поверхности — медленно, тягуче, как дождь по оконному стеклу.

Красный дождь.

Элис смотрит на это пятно и чувствует, как что-то внутри неё обрывается. Или, наоборот, становится на место.

Он шевелит губами. На этот раз она читает:

— Я выхожу.

Она замирает.

Он улыбается шире — той улыбкой, которую она видела только раз в жизни. В гримёрке. Перед тем как нажать на курок.

— Через две недели. Помоги мне.

Элис медленно — очень медленно — кладёт руку на стекло, поверх его кровавого отпечатка. Пальцы дрожат. Но не от страха.

— Как? — беззвучно спрашивает она.

Он вынимает из-за пазухи смятый листок — явно переданный кем-то из охраны — и прижимает к стеклу. На нём — схема тюрьмы. Камеры. Слепые зоны. График смены караула. И одна надпись внизу, её почерком: «Ты обещала быть моей королевой. Я собираюсь забрать корону».

Элис смотрит на листок. Потом на него. Потом на свой пистолет, который лежит в кобуре под курткой.

Она могла бы встать. Уйти. Позвонить начальнику тюрьмы. Предотвратить побег. Стать героиней. Наконец-то уснуть без снов.

Вместо этого она убирает руку со стекла, достаёт из кармана свою монету с перевёрнутой короной и кладёт на металлический столик перед собой — так, чтобы он видел.

Он кивает. Один раз. Медленно. Как приговор.

Элис поднимает трубку впервые за пять лет.

— Уилл, — говорит она. Голос не дрожит. — Ты знаешь, почему я не застрелила тебя тогда?

Он молчит. Слушает. Его улыбка исчезает — в первый раз за всё время, что она его знает.

— Потому что я хотела посмотреть, как ты бежишь, — продолжает она. — Как ты истекаешь кровью в канализации. Как тебя разрывают собаки. Я хотела, чтобы ты умер долго и страшно. Но ты не умер. Ты жив. И теперь… — она замолкает на секунду. Пальцы сжимают трубку так, что костяшки белеют. — Теперь я хочу посмотреть,как ты играешь по-настоящему.Не в суде.А в моей игре.

Он смотрит на неё долго. Очень долго. А потом тихо, так что микрофон едва улавливает, смеётся.

— О, Элис, — шепчет он. — Ты даже не представляешь, как я скучал по твоей ненависти.

Она кладёт трубку. Встаёт. Уходит, не оглядываясь.

За её спиной на стекле остаётся кровавый отпечаток его ладони. И монета с перевёрнутой короной на металлическом столике.

Она оставила её ему. Чтобы знал: игра началась. И в этой игре не будет победителей.

Только красный дождь.

Асбери-Фоллс. Утро следующего дня.

Элис сидит на своей кухне — той самой, где он впервые слизал кровь с её пальца. Пьёт чёрный кофе без сахара. Смотрит в окно.

На улице идёт дождь. Обычный. Серый.

Но ей кажется — капли становятся красными. Она не моргает. Она ждёт.

Через три дня в участок поступит звонок. Пятнадцатое убийство за пять лет. Жертва — начальник тюрьмы «Стоунхейвен». На груди — перевёрнутая корона. Рядом — монета.

А в камере Уильяма Блэквуда будет пусто. Только окровавленная простыня и надпись на стене, выцарапанная гвоздём:

«Красный дождь только начинается. Я жду тебя, Элис. Как всегда».

Она придёт на место преступления. И улыбнётся впервые за пять лет.

Потому что без него она не может спать. А он без неё — не может убивать.

Идеальная пара.

  Асбери-Фоллс.Квартира Элис Коллинз.23:47 7 июня.

Дождь шёл уже третий день подряд. Серый, нудный, как ожидание приговора. Элис промокла до нитки, пока шла от машины до подъезда — зонт сломался ещё утром, а купить новый она, как всегда, забыла. В подъезде пахло дешёвым табаком. Лифт не работал третью неделю. Она поднялась на пятый этаж пешком, как делала уже сто раз до этого.

Ключ повернулся в замке с обычным сухим щелчком.

Она вошла, не включая свет — знала квартиру на ощупь. Сбросила мокрые ботинки у порога. Стянула куртку, повесила на крючок. Поставила на тумбочку табельный «Глок» — не потому что боялась, а потому что привыкла носить его даже в туалет.

И тут она почувствовала запах.

Кофе. Свежесваренный. Чёрный. Без сахара.

Её собственный рецепт.

Элис замерла. Рука сама потянулась к пистолету — но «Глок» остался на тумбочке в двух метрах. Она не успела бы.

— Входи, не стесняйся, — раздался голос из гостиной. Низкий. Спокойный. С той лёгкой хрипотцой, которую она узнала бы из тысячи. — Кофе ещё горячий.

Она вошла.

Уильям сидел в её кресле — в том самом, продавленном, которое она обещала выбросить уже три года. На нём была простая чёрная футболка и джинсы — гражданская одежда, не тюремная роба. На ногах — её домашние тапки. С зайчиками.

Он выглядел старше. Глубже тени под глазами, резче скулы, тоньше губы. Но серые глаза — те же. И улыбка — та же. Лёгкая, почти нежная, как будто он ждал её всю жизнь, а не сбежал из тюрьмы строгого режима год назад и не оставил за спиной два трупа охраны.

На журнальном столике стояли две кружки. Кофе. Пар ещё поднимался.

— Как ты вошёл? — спросила Элис. Голос не дрогнул. Только пальцы сжались в кулаки.

— У тебя всё ещё старый замок, — он пожал плечами. — Я говорил тебе, меняй на сувальдный. Ты не послушала.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Между ними — метр паркета, кружка кофе и год молчания.

— Тебя ищут, — сказала Элис. — ФБР, маршалы, полиция трёх штатов. За твою голову — миллион.

— Полтора, — поправил он. — Я следил за торгами. Инфляция, знаешь ли.

Она не засмеялась. Он тоже.

— Зачем ты пришёл, Уилл?

Он медленно поднялся из кресла. Она не отступила. Он сделал шаг к ней. Она не двинулась. Он взял её за запястье — так же, как тогда, на кухне, годом раньше, перед тем как лизнул её запачканный палец.

Его пальцы были горячими. Живыми.

— Я пришёл, потому что ты не позвонила, — сказал он. — Ты знала, где меня найти. Ты знала, что я оставил тебе адрес в той монете. Ты знала, что я ждал. Каждый день. Год. А ты не пришла.

— Я не хотела тебя видеть.

— Врёшь, — он наклонился ближе. Так близко, что она чувствовала его дыхание — кофе, мята и что-то ещё, металлическое, знакомое. Кровь. — Ты боялась, что если увидишь — не сможешь уйти. Как тогда. В театре.

Элис вырвала руку. Отошла к окну. Дождь стучал по стеклу, размывая огни города в грязные оранжевые пятна.

— Ты убил шестнадцать человек, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты спал со мной между их трупами. Ты лизал кровь с моих пальцев. А потом сбежал из тюрьмы и убил ещё двух охранников.

— Троих, — поправил он. Голос был ровным. — Третий выжил, но я думаю, он пожалеет об этом. У него теперь нервный тик и пожизненная терапия.

— Зачем ты пришёл?! — Она развернулась. В глазах — слёзы, которых она не давала себе пять лет. — Чтобы я тебя пристрелила? Чтобы ты меня зарезал?  Что ты от меня хочешь, Уилл?

Он молчал. Стоял посередине её гостиной в её тапках с зайчиками и молчал. А потом улыбнулся — не своей лёгкой улыбкой, а другой. Той, которую она видела только однажды. В гримёрке. Когда она целилась ему в грудь.

В этой улыбке не было ни насмешки, ни жестокости. Только усталость.

— Я хочу, чтобы ты меня остановила, — тихо сказал он. — По-настоящему. Не в плечо. Не в сердце. А так, чтобы я не мог больше убивать. Даже если захочу.— Ты психопат. Ты всегда будешь хотеть.

— Знаю. — Он сделал шаг к ней. Ещё один. Теперь они стояли вплотную. — Поэтому я пришёл к тебе. Единственному человеку, который может меня ненавидеть настолько сильно, чтобы не пожалеть.

Элис смотрела в его серые глаза. Видела там отражение себя — растрёпанную, мокрую, с размазанной тушью. И понимала: он не врёт. Он действительно хочет, чтобы она его остановила.

Потому что он устал. Потому что убивать без неё — невкусно. Потому что она стала его единственной границей, за к которой — пустота.

— Как? — спросила она. — Как мне тебя остановить, Уилл? Тюрьма не держит тебя. Пуля не убивает. Слова — тем более. Что мне сделать?

Он взял её лицо в ладони — осторожно, почти невесомо. Погладил большим пальцем скулу, стёр слезу, которую она не заметила.

— Будь со мной, — сказал он. — Каждый день. Каждую ночь. Смотри, как я сплю. Проверяй мои карманы. Обыскивай меня, когда я прихожу с работы. И если однажды я не выдержу — убей меня. Но до того момента… просто будь рядом. Потому что без тебя я уже не человек. Я просто монстр, который умеет варить кофе.

— Это не любовь, — прошептала она. — Это тюрьма для нас двоих.

— Это выбор, — ответил он. — Твой. Всегда твой. Я никогда не заставлял тебя. Ни нажатием на курок, ни тогда, в гримёрке. И сейчас не заставляю.

Она стояла. Дождь стучал. Кофе остывал.

А потом она сделала то, что он не ожидал. Она не ударила его. Не поцеловала. Не взяла пистолет.

Она просто села на пол, прямо посреди гостиной, и заплакала — громко, по-детски, впервые за десять лет. И он сел рядом. Не обнял. Не сказал ни слова. Просто взял её за руку и сжал так, что хрустнули кости.

Они сидели так час. Или два. Или всю ночь.

А утром дождь кончился.

И Элис проснулась в своей постели — с пистолетом под подушкой, телефоном на груди и Уильямом, спящим на полу у её кровати, свернувшись калачиком, как ребёнок.

В его руке был нож. В её — телефон.

Никто не сделал первого хода.

И это был их первый мирный день за шесть лет.

Она не сдала его. Не убила.

Она просто позволила ему остаться.

Потому что поняла: иногда спасти человека — значит не отпускать его. Даже если этот человек — монстр. Даже если ты сама давно перестала быть героем.

Асбери-Фоллс никогда не видел красного дождя.

Но каждое утро над городом вставало серое, мокрое солнце, и в маленькой квартире на пятом этаже два бывших врага пили чёрный кофе без сахара и не смотрели друг на друга.

Им хватало того, что они дышали одним воздухом.