Фишер

Саша спала на диване в кабинете — поджав ноги, на лице папка «Дело № 47/12». На столе — пустые стаканы из-под кофе, три. Рядом — мятный леденец в обёртке, недоеденный. Она спала всего два часа, но выглядела так, будто не спала неделю.

Волосы — рыжие, длинные, до лопаток — разметались по подушке дивана. Обычно она собирала их в пучок, но дома — а кабинет был для неё домом больше, чем пустая квартира — она их распускала. Рыжина была яркой, почти медной, на свету от настольной лампы (не выключила) отливала золотом.

Глаза — синие, яркие, даже в темноте. Сейчас они были закрыты — и видели сон, в котором она бежала по лесу без конца.

Телефон зазвонил в час сорок.

Саша не подскочила. Она научилась просыпаться мгновенно — без растерянности, без сонного мычания. Просто открыла глаза, села, нащупала трубку на столе.

— Слушаю.

Голос в трубке — мужской, с московской скороговоркой, с лёгкой хрипотцой человека, который курит на ночь.

— Александра Сергеевна? Старший советник юстиции Ветров. Из Следственного комитета.

Саша поморщилась — не люблю «по отчеству». Но промолчала.

— Слушаю, — повторила она. Голос — хриплый со сна, но уже цепкий.

— У нас проблема. Серия убийств в Московской области. Десять трупов за полгода. Дети. Мальчики, 10–14 лет. Все — с расчленением.

Саша замолчала. Сжала трубку.

— Я следила за сводками, — сказала она. — Думала, у вас есть свои спецы.

— Есть. Не справляются.

— Почему звоните мне?

— Вы раскрыли серию в Краснодарском крае. Те же жертвы — дети. Те же методы — расчленение. Вы работали быстро. И жёстко. Нам нужна такая.

Саша хотела сказать, что она не овчарка, чтобы бегать по чужим вызовам, что у неё своих дел — вагон. Но вместо этого спросила:

— Кто нашёл десятого?

— Грибник. Вчера утром. Лес под Звенигородом. Тело расчленено, части разбросаны в радиусе пятисот метров.

— Лицо?

— Отсутствует. Отрезано. Глаза вырезаны. Не нашли.

Саша закрыла глаза. Представила: лес, утро, грибник, а потом — кусок детского тела на мху.

— Машину пришлёте? — спросила она.

— Вас встретят на вокзале. Билет на завтра, 8 утра.

— Я не езжу на поездах.

— Вертолётов нет, Александра Сергеевна. Извините.

Саша выругалась. Коротко, вполголоса, так, чтобы Ветров не расслышал (или расслышал — плевать).

— Пришлите мне всё, что есть. Фото, отчёты, протоколы. Я посмотрю в дороге.

— Уже отправили на вашу почту.

— Тогда до встречи.

Она бросила трубку на стол, посидела минуту, глядя в стену. Потом встала, подошла к окну. В Ростове ночь, фонари горят, тихо. А под Москвой — лес, и в нём куски детских тел.

«Десять, — подумала она. — Десять мальчиков. За полгода».

Она открыла ноутбук, зашла на почту, скачала файлы. Фотографии. Много.

Первая: рука. Детская, маленькая, лежит на мху. Отрезана по локоть.

Вторая: торс. Без головы, без рук, без ног. Надрезан от груди до паха.

Третья: голова. Отдельно. Глаза вырезаны. Рот открыт.

Саша смотрела не отрываясь. Лицо не менялось.

Потом закрыла ноутбук, налила остывший кофе из термоса, выпила одним глотком.

— В Москву, — сказала она пустому кабинету. — Ну что ж. Поехали.

---

2. Дорога

Поезд «Ростов — Москва» отходил в 8 утра. Саша приехала на вокзал за час — не потому что боялась опоздать, а потому что не спалось. Она сидела на скамейке в зале ожидания, пила кофе из автомата (отвратительный, но горячий), смотрела на людей. Семьи с детьми, командировочные, старухи с узлами. Нормальная жизнь. Которая течёт параллельно с той, где в лесу лежат расчленённые дети.

В купе она села одна — билет СВ, кто-то постарался. Рюкзак — на верхнюю полку, ноутбук — на стол, термос — рядом. Она скинула кеды (старые, потёртые, такие же, как и она сама), села в позу лотоса и открыла ноутбук.

Дорога — двенадцать часов.

Саша не спала. Она листала файлы — фото, протоколы осмотра, заключения экспертов. Десять тел. Десять мальчиков. Имена, даты рождения, обстоятельства исчезновения. Иногда она останавливалась, смотрела в окно — за ним тянулись поля, леса, посёлки. Иногда пила кофе — холодный, из термоса. Иногда терла виски, потому что начинала болеть голова.

К обеду она нашла первое несоответствие.

«Второе тело, — записала она в блокнот, — найдено на три дня позже остальных. Обычный цикл — 3–4 недели. Здесь — 5. Почему?»

Она не знала. Но запомнила вопрос.

К вечеру она выучила имена всех жертв. Смотрела на их фотографии — живые лица, школьные, счастливые — и на фотографии того, во что их превратили.

«Он не торопится, — подумала она. — Он разделывает их медленно, как мясо. Не ритуально — просто. Для него они — не искусство. Они — материал».

Проводница принесла чай. Саша поблагодарила, отставила в сторону. Чай пить не хотелось. Хотелось кофе. И чтобы всё это закончилось.

Под Москвой стемнело. Саша погасила ноутбук, откинулась на подушку, закрыла глаза. Не спала. Слушала стук колёс.

Поезд замедлил ход. Объявили прибытие на Курский вокзал.

Саша собрала вещи — рюкзак, ноутбук, термос. Надела кеды (шнурки завязала на два узла, чтобы не развязались). Посмотрела на себя в зеркало в коридоре: рыжие волосы спутались, синяки под глазами, в глазах — синий холод.

«Выглядишь как после боя, — сказала она себе. — Ничего. Скоро будет настоящий бой».

---

3. Встреча

Перрон встретил её ветром — холодным, но не таким, как в Ростове. Москва пахла бензином, мокрым асфальтом и суетой.

Саша вышла из вагона — рыжая, синеглазая, в джинсах,не хило потертых.Серый лонгслив,не обтягивающий,но не и супер большой.Немного приталенный. Волосы небрежный пучок,снизу,волны выбиваются, руки заняты. Рюкзак за плечами, термос в руке.

Она была не в форме — и чувствовала себя странно. Без формы она была просто девчонкой — двадцать два года, рыжая, глаза синие. Но когда смотрела в глаза, все понимали: эта девчонка видела такое, что вам и не снилось.

На перроне её встретили двое.

Мужчина — под сорок, коренастый, с лицом, которое не умеет удивляться. Костя. В гражданском — куртка, джинсы, ботинки. Рядом — девушка, чуть старше Саши, наверное, двадцать пять, светловолосая, худая, с быстрыми глазами. Лена. Тоже не в форме.

—Здраствуйте,Александра?

— Саша. Без Александра. Где машина?

Костя моргнул.

— У выхода.

— Поехали.

Она пошла вперёд — не спросила, где выход, просто пошла по длинному подземному переходу, будто знала дорогу. Костя и Лена — за ней.

— Вы всегда такая? — спросил Костя в спину.

— Какая?

— Быстрая.

— Когда дело пахнет десятью расчленёнными детьми — да. Всегда.

Лена шла молча, разглядывала Сашу. Рыжие волосы, синие глаза, худые запястья. «Как она раскрыла ту серию? — думала Лена. — Она же ребёнок».

—Есть у вас тут кофе?-спросила Саша,но не особо настойчиво
Костя кивнул:

— Тут киоск.

— Тогда кофе. Чёрный, без сахара. И поехали в морг.

Лена открыла рот:

— Начальник хотел, чтобы вы сначала заехали в отдел...

— Начальник может подождать, — Саша уже взяла кофе в киоске, отпила, поморщилась. — Ваш московский кофе — вода. Но горячий. Ладно. Ведите.

Они вышли к машине — серой «Киа».Саша села на заднее сиденье, бросила рюкзак рядом, откинулась на спинку.

— Рассказывайте, — сказала она, закрывая глаза. — Всё, что не написали в отчётах. Что не вошло. Что вы думаете, но боитесь сказать.

Костя завёл мотор. Лена обернулась, посмотрела на Сашу.

Та сидела с закрытыми глазами, рыжие волосы разметались по плечам, в руке — стакан с кофе. Термос стоял на полу у ног. Синяки под глазами казались чернильными пятнами. Губы сжаты.

— Он не первый раз убивает, — начала Лена несмело. — Почерк устоявшийся. Расчленение — не спонтанное, он знает, куда резать.

— Где учился? — спросила Саша, не открывая глаз.

— Мясник? — предположил Костя. — Или хирург.

— Нет, — Саша покачала головой. — Мясник разделывает тушу быстро, экономно. Он — нет. Он долго. Он... наслаждается. Значит, не мясник. Не профессионал. Самоучка. Ошибётся — и мы его поймаем.

Костя и Лена переглянулись.

— Почему вы так уверены? — спросила Лена.

Саша открыла глаза. Синие, холодные, как лёд.

— Потому что все самоучки ошибаются. Рано или поздно.А мы рядом будем.

Она сделала глоток кофе. Поморщилась снова.

— Вода, — сказала. — Но сегодня я буду пить воду. Завтра начну искать.

Машина выехала на шоссе. Впереди — морг. Позади — ночь, дорога, Ростов. А впереди — дело, которое изменит всё.

---

4. В морге

Холод. Свет. Запах формалина и чего-то сладковатого — гнилостного, но приглушённого холодом. Саша вошла первой, не оглядываясь. Костя и Лена — за ней.

Патологоанатом — пожилой, в очках, в заляпанном халате — ждал у стола.

— Десятый, — сказал он без эмоций. — Мальчик, двенадцать лет. Лицо отсутствует, глаза вырезаны. Руки и ноги отделены от туловища. Расчленён на... фрагменты.

Он откинул простыню.

Саша подошла ближе. Смотрела долго. Не отворачивалась. Не морщилась. Только синие глаза стали ещё темнее.

— Покажите руки, — сказала она. — Кисти.

Патологоанатом показал.

— Пальцы не сломаны. Ногти чистые. Он не сопротивлялся? Или его убили до того, как расчленили?

— Предварительно — убили. Асфиксия. Задушен.

— Чем?

— Верёвкой. Следы на шее.

Саша наклонилась к шее — вернее, к тому, что от неё осталось.

— Один узел? Петля?

— Петля. Скользящая.

Саша выпрямилась.

— Возьмите пробы верёвки. Волокна, частицы. Он мог оставить ДНК — пот, слюну, когда затягивал.

Патологоанатом кивнул, записал.

Саша повернулась к Косте и Лене.

— Где нашли тело?

— Лес под Звенигородом. Части разбросаны в радиусе полукилометра. Голову нашли отдельно, в ручье.

— В ручье. Зачем?

— Смыть следы?

— Нет. Он хотел, чтобы её нашли. Если бы хотел спрятать — закопал бы. А бросил в ручей — значит, хотел, чтобы вода её размыла, но не уничтожила. Это... — она задумалась. — Это сообщение. «Смотрите, что я сделал».

Костя хмуро посмотрел на неё:

— Вы считаете, он специально оставляет улики?

— Не улики. Послания. Ему нужно, чтобы его видели. Без зрителя он никто. Мы — его зрители.

Она замолчала, посмотрела на тело, накрыла простынёй — аккуратно, почти нежно.

— Поехали в лес, — сказала она. — Пока не стемнело.

— Сейчас уже темнеет, — заметила Лена.

— Тогда с фонариками. Я не спала двенадцать часов — ещё один не сделает погоды.

Она вышла из морга, не оглядываясь. Рыжие волосы скользнули по плечам, синие глаза блеснули в свете ламп.

Лена переглянулась с Костей.

— Она... как думаешь, справится?

Костя усмехнулся.

— Либо справится, либо сломается. Третьего не дано. Поехали.

---