1
Дождь в тот день не шёл — он висел над городом тяжелым полотном. Влага оседала на стекле узкими серыми дорожками и медленно сползала вниз, оставляя за собой мутные следы. Столица казалась огромным административным телом: бетон, стекло, антенны, экраны, башни наблюдения.
Лира Рей стояла у окна приёмной и смотрела не на город, а на своё отражение. В тёмном стекле её лицо выглядело строже, чем в жизни: резкая линия скул, собранные назад чёрные волосы, светлая кожа под холодным потолочным светом. Она напомнила себе, что сейчас она не дочь, не женщина, не человека с прошлым, а сотрудница, которой доверили важную миссию.
За дверью с матовой полосой горела тонкая красная линия допуска. Кабинет Каина Сорна всегда казался обособленным. Даже секретари говорили там тише. Даже охранники, стоявшие у лифта, не позволяли себе привычных шуток или разговоров с посетителями господина Сорна.
В здании Службы нормативной безопасности всё было продумано так, чтобы человек постепенно переставал ощущать себя отдельным от системы и начинал воспринимать себя её частью. Турникеты считывали не только пропуск, но и температуру тела, шаг, частоту сердцебиения. Не обманешь, если ты болен или лжешь. Здесь каждый искренне верил в саму идею очищения общества от ненормативных связей.
«Семья — это будущее», — было написано на одной из стен под портретом президента. С противоположной стены на них смотрела семья: отец, мать, мальчик лет семи и девочка с белым бантом. Их лица были чистыми, улыбающимися, счастливыми. Таких лиц Лира почти не встречала. В маленьких городах, на выездных проверках, люди выглядели иначе: опухшие, зажатые, подозрительно вежливые, иногда слишком разговорчивые, иногда слишком тихие. Нормативная семья в плакатах была не реальностью, а стандартом, к которому всех заставляли подгонять себя.
Дверь наконец щёлкнула.
— Рей, — произнёс голос из внутреннего динамика. — Войдите.
Лира отступила от окна и вошла сразу. Кабинет Сорна был большим, но бещ излишеств. Здесь всё было дорого ровно настолько, чтобы не выглядеть дорогим: графитовые стены, длинный стол из матового камня, на стене карта Центрального округа, стеллажи с папками и книгами — хотя кто ими сейчас пользовался?
На стене за креслом висел цифровой экран, где без звука шла утренняя сводка: детский хор пел на фоне флагов; диктор улыбался, сообщая, что страна «продолжает демонстрировать беспрецедентную прозрачность в вопросах защиты несовершеннолетних».
Каин Сорн сидел за столом и просматривал материалы на планшете. Ему было около пятидесяти. Высокий, сухой, с узким лицом, зачёсанными назад стальными волосами и почти бесцветными глазами. Он напоминал Лире хирургический инструмент: холодный и точный. На правой руке у него не хватало фаланги безымянного пальца, и никто не знал, что с ним случилось, и никто не спрашивал.
— Садитесь, — сказал он.
Лира села напротив. Спина прямая, руки на коленях. Она старалась выглядеть не слишком напряженно, но и не слишком расслабленно. Она знала, что Сорн замечал такие крайности.
Он развернул к ней планшет. На первой странице была карта области, потом снимок с дрона: ферма на окраине маленького города, несколько длинных построек, несколько жилых домов вокруг, главное здание, теплицы, дорога, уходящая в лесополосу. Ниже — две фотографии. Двое мужчин. Макс Ровен и Арт Хольм. В документах — братья, совладельцы земли, зарегистрированные фермеры, участники программы продовольственной автономии малых районов.
На снимке слева был Макс. Тёмные волосы, тяжёлый взгляд, лицо с резкими чертами. Он смотрел в камеру с такой прямой неприязнью, которую обычно старались прятать. На втором снимке был Арт: светлее, моложе на вид, с волнистыми светлыми волосами и красивым лицом. У него была та внешность, которой охотно верили женщины, старики и дети, потому что в ней было что-то открытое. Лира не верила таким лицам. Открытость часто была маской.
— Эти двое, — сказал Сорн. — Официально братья. По матери. Записи восстановлены после регионального архивного сбоя тридцать третьего года. Земля оформлена на них через наследование, подтверждена местным регистрационным офисом. Налоги платят вовремя. Продукцию сдают по квоте. Жалоб на хозяйство нет.
Лира перевернула страницу. Там шли связи: фамилии, адреса, номера школ, больничные выписки, разрешения на проживание, временная работа, поставки, перемещения. Слишком много линий сходилось к ферме. Слишком много людей возникало рядом с фермой, исчезало из записей, появлялось снова, переезжали, вступали в брак, разводились, принимали опекунство, отказывались от опекунства.
— Подозрительные семейные связи среди работников, — произнесла Лира.
— Согласен, но самое главное — это они, — ответил Сорн. — Мы считаем, что это ячейка, не центр сети, но один из живых узлов.
Лира подняла глаза и продолжила слушать начальника.
— Маленькие города опаснее столиц. Там люди умеют прятаться поколениями.
На экране сменилась картинка. Появились фотографии города: низкие дома, школа с облупленной вывеской, больница из жёлтого кирпича, регистрационный офис с флагами у входа, магазин с пустым павильоном рядом, остановка, где под навесом стояли три женщины в одинаковых тёмных пальто. На одном из снимков вдалеке виднелся баннер: «Нормальная семья — сильная страна». На другом — детская площадка за металлическим забором, мокрые качели, песочница под сеткой от птиц.
— Город называется Северин, — сказал Сорн. — Население — двадцать восемь тысяч по последней переписи. Формально благополучный район. Низкая преступность. Высокий процент зарегистрированных браков. Хорошая отчётность по школьной дисциплине. В прошлом году они принимали региональную комиссию и получили отметку о стабильной семейной среде.
— Стабильная среда часто означает, что все боятся говорить, — сказала Лира.
Сорн чуть заметно улыбнулся.
— Поэтому нужна проверка. Начнете с наших двух объектов, а потом решим, куда двигаться дальше.
Она снова посмотрела в папку. Внутри лежали распечатки сообщений, маршруты транспорта, список местных контактов. На одной странице Лира заметила пометку о несовершеннолетних: несколько детей в Северине и соседних посёлках числились без вести пропавшими. Такое случалось все чаще и чаще. И хоть система боролась с этим, дети все равно пропадали. В новостях обвиняли террористов ЛГБТК-сообщества, которые воровали детей, чтобы ставить опыты, растлевать, переманивать на свою сторону. Это была самая большая проблема системы. К счастью, Лира была в другом отделе и ей не приходилось иметь дело с этими подонками.
Эта строка неприятно зацепилась за взгляд, но Лира попыталась сдержать эмоции. Дети в делах всегда наводили на нее ужас. Особенно после документальных фильмов, как преступники пытали детей.
— Легенда? — спросила она, чтобы отвлечь себя от дурных мыслей.
Сорн положил перед ней второй файл.
— Инспектор региональной программы продовольственной устойчивости. Проверка квот, условий хранения, санитарной отчётности, трудовых договоров. В Северине вас ждут в администрации. Местный координатор получил уведомление, но не знает вашего настоящего допуска. Участковый тоже нет.
— Ферма предупреждена?
— За двенадцать часов до визита. Так требует регламент. Они успеют спрятать очевидное. Это нам и нужно.
Лира кивнула. Она любила такие задания, потому что была хороша в них. Она раскрыла много фальшивых браков. В Вязниках женщина жила с мужчиной семь лет, родила от него ребёнка, встречала комиссии с домашними пирогами и фотографиями с отпусков, а по ночам уходила к соседке через проход между сараями. В Тверской зоне двое мужчин оформили себя как вдовец и брат покойной жены, держали пасеку, воспитывали девочку и считали, что деревня их прикроет, потому что они лечили людям ульи бесплатно.
Лира сдала по крайней мере 28 нетрадиционных семей. Ей, конечно, было далеко до рекорда, но она гордилась результатом. Все они теперь были в исправительных лагерях.
— Вы уверены, что это не обычная ферма с мутной бухгалтерией? — спросила Лира.
Сорн поднялся и подошёл к экрану. Вблизи он был ещё выше, чем казался за столом. Его костюм сидел идеально.
— Я был бы счастлив отправить туда налоговую, но это слишком предсказуемо. Люди воруют, потому что хотят денег. Подпольные семьи прячутся, потому что считают свою любовь моральным правом. Это делает их опаснее.
Слово «любовь» в его устах прозвучало почти неприлично. Он практически выплюнул это слово, столько было в нем презрения. Он сделал еще пару шагов вдоль окна, вернулся за стол и продолжил:
— На месте действуйте мягко. Есть у меня предчувствие, что работы там будет много, но нужно все сначала изучить, понять, как они действуют.
Лира впервые за разговор позволила себе лёгкую улыбку.
— В охоте главное не спугнуть зверя.
— Поэтому я выбрал вас.
Он подвинул к ней тонкий планшет с зашифрованным каналом.
— Связь только через закрытую линию. Ежедневный отчёт в двадцать три ноль-ноль. При угрозе раскрытия — протокол «Сажа». Не связываться с местной прессой, не запрашивать данные через открытые муниципальные системы, не доверять больнице, школе и регистрационному офису.
— Вы думаете, что все структуры заражены?
— Все может быть. Время покажет.
Это был один из тех ответов, которые в Службе считались остроумными. Лира убрала планшет в сумку.
На экране за спиной Сорна диктор продолжал беззвучно улыбаться. Теперь показывали кадры из какой-то провинциальной школы: дети в белых рубашках стояли в актовом зале и держали бумажные флажки. Под бегущей строкой шли слова о новой инициативе по раннему выявлению поведенческих рисков.
Лира отвела взгляд первой.
— Когда выезд?
— Сегодня. Поезд до областного центра через два часа, дальше пересядете на служебную машину. В Северине будете к ночи.
— Быстро.
— У них вчера был незарегистрированный гость.
Сорн нажал на панель. Появилось зернистое изображение с дорожной камеры. Ночь, мокрая трасса, старый грузовик, лицо водителя неразборчиво. На пассажирском сиденье — силуэт. Слишком маленький для взрослого, слишком закутанный, чтобы определить пол или возраст.
— Кто это? — спросила Лира.
— Именно.
— Камера дальше?
— Через три километра слепая зона. Грузовик вышел уже без пассажира.
Лира ощутила знакомое возбуждение, азарт.
— Мне нужен доступ к архивам по релокациям за последние пять лет, — сказала она. — Не только Северин. Соседние посёлки тоже.
— Уже открыт.
— И к медицинским данным населения.
— Готово.
Лира кивнула. Молчание между ними продлилось несколько секунд. В кабинете слышно было только низкое гудение вентиляции. Она знала, начальник уже все сказал, но теперь он добавит главное.
— Рей, ваша миссия важна, и мы ждем от вас полного погружения. Если потребуется сблизиться с объектом или с обоими... вы знаете что делать. Есть только один способ доказать, что они нормальные. И мне нужно быть уверенным, что и в этот раз вы не подведете. Их двое, соблазнить обоих будет сложно, но придется постараться. Если все сложится, то я поговорю с теми, кто наверху, чтобы каждого из них зачли в ваш личный список. И будет у вас 30 закрытых дел. И можно будет уже говорить о повышении. Понимаете?
Лира кивнула. Она ничего не чувствовала по этому поводу. Она давно перестала что-либо чувствовать.
— И еще, вы впервые едете в такую глушь. Мой вам совет, не очаровывайтесь этим местом.
Она почти усмехнулась.
— Фермой?
— Я имел в виду провинцию. Эти люди будут говорить: «у нас тут все друг друга знают». Старики будут вспоминать войну, как мы в ней победили, как наступил этот дивный мир без прогнивших ценностей либералов. Дети будут врать вам, глядя в глаза.
Лира не отвела взгляда.
— Вы считаете меня впечатлительной?
— Я предупреждаю, чтобы вы были готовы.
— Я выполню задачу.
Он закрыл папку, но не отдал её сразу.
— И ещё. Если объекты на самом деле создали ячейку, не пытайтесь действовать в одиночку. Если сеть гораздо масштабнее, чем мы предполагаем, ваше дело — сбор данных.
Через двадцать минут Лира уже шла по коридору с папкой в сумке и новым заданием. Внизу, в холле, на огромном экране показывали репортаж о международных наблюдателях. Женщина-репортер прибыла из-за границы в надежде найти смельчаков, которые дали бы ей интервью, рассказали бы, как нарушаются права человека в нашей стране. Но никто не изъявил желания, потому что все подчинялись единому закону о сохранении традиционной семьи.
У выхода Лира задержалась на секунду, пока система сверяла её лицо с пропуском. Перед стеклянными дверями толпились люди: курьеры, работники, две женщины с папками, мужчина в военной форме. Все старались не смотреть друг другу в глаза.
На улице воздух оказался тяжёлым и мокрым. Серое утро висело моросью над столицей. Над проспектом висели баннеры с одинаковой сине-белой графикой: «Твой выбор — твоё будущее», «Защити ребёнка от ошибки взрослых».
Лира прошла к служебной машине, но не села сразу. В отражении мокрой двери она снова увидела себя: чёрное пальто, собранные волосы, бледное лицо, а в глазах решимость.
Машина влилась в поток. Город скользил мимо: серые дома, закрытые витрины, камеры на столбах, очереди у регистрационного центра, школьники шли строем.
Лира открыла планшет ещё раз, хотя уже запомнила главное. Северин. Ферма. Макс Ровен. Арт Хольм. Она стала листать фотографии, на первой они стояли рядом у какого-то сарая. Не постановочный снимок, а кадр с расстояния: Ровен в тёмной куртке, плечи широкие, голова чуть опущена; Хольм рядом, светлые волосы растрёпаны ветром. На втором они разговаривают, на третьем Ровен улыбается, а Хольм смеется, запрокинув голову. Между ними не было ничего, что можно было вписать в отчёт. Ни прикосновений, ни тем более поцелуев. И всё же пространство между ними казалось плотным. Может быть именно это привлекло разведку, а может быть их беззаботность, которая больше не свойственна людям в России 2038 года.