слово держи. | турбо

                                  18 октября. 1989 год. Казань.

Осенняя Казань встречала Риту мокрым асфальтом и запахом прелых листьев, смешанным с бензиновой гарью. Она стояла на остановке, кутаясь в тонкое пальто, которое мать купила ей на вырост три года назад — и которое теперь сидело мешком на осунувшихся плечах. В руке — потрепанная спортивная сумка с вещами, в голове — пустота, как после хорошего удара.

Она не плакала, когда две недели назад хоронила бабушку. Не плакала, когда узнала, что возвращаться в Москву некуда — квартира опечатана за долги, мать в очередном загуле где-то на югах. Только когда тетя Зина, соседка бабушки, сунула ей в ладонь ключи и сказала: «Живи пока в бабкиной хате, я за жилье не возьму», — внутри что-то дрогнуло.

Пальцы сжали металл до боли в костяшках.

«Хата» находилась в районе, который местные называли между собой просто «Универсам». Двухэтажные бараки с выбитыми стеклами в подъездах, гаражи-ракушки, превращенные местными пацанами в штабы, и на каждом углу — взгляды. Липкие, оценивающие, словно Рита была куском мяса, который забежал не в тот магазин.

Она прошла мимо группы парней, куривших у качелей. Лет шестнадцать-семнадцать, спортивные штаны, кепки козырьком назад. Один — темноволосый, с острыми скулами и глазами, в которых не было ничего, кроме холодного интереса — проводил её взглядом.

— Слышь, ты чья?

Голос резанул по ушам, как ржавое лезвие. Рита не обернулась. Ускорила шаг, сжав сумку так, что кожа на руках побелела.

— Глухая, что ли? — второй голос, выше, с противной гнусавинкой.

Сердце колотилось где-то в горле. В Москве она знала правила: не смотри в глаза, не отвечай, иди быстрее. Но Москва была большой, там можно было раствориться в толпе. Здесь — каждая улица как стеклянная банка, где ты — муха, и все видят каждое твое движение.

— Я сказал — стоять!

Шаги за спиной. Тяжелые, уверенные. Рита рванула к подъезду — облупленная дверь, краска слезла лохмотьями, замок еле держится. Она дернула — заклинило.

— Твою мать...

Рука легла на плечо, разворачивая. Темноволосый смотрел в упор. На его голове красовалась кепка-сеточка, а в зубы жевали жевачку, скорее всего дешевую «turbo".

— Куда бежишь, принцесса? — усмехнулся он, оскалившись — Я вроде бы спросил: ты чья?

Рита подняла подбородок. Страх — это то, чего не показывают зверям, иначе сожрут.

— Ничья. Я здесь живу теперь.

Парень моргнул, будто не ожидал ответа. Оглянулся на своих — те замерли в ожидании, как свора, готовая сорваться с цепи. Перевел взгляд обратно на Риту. Что-то мелькнуло в его глазах — не интерес даже, а любопытство, с которым смотрят на неправильно собранный механизм.

— В сорок восьмой? — спросил он коротко.
— Да.

Он хмыкнул. Убрал руку с её плеча. Достал из кармана мятую пачку «Примы», щелкнул зажигалкой.

— Понял. Я в сорок пятой, прям напротив. Захожи если че.

Он развернулся и пошел обратно к своим, не оборачиваясь. Рита стояла, чувствуя, как дрожат колени, и смотрела, как сигаретный дым тает в сыром воздухе, смешиваясь с туманом, который полз от реки.

В подъезде пахло кошками и сыростью. Она поднялась на второй этаж, отперла дверь. Внутри — темно, пыльно и пахнет бабушкиными пирогами, которые та пекла каждое воскресенье. На стене — старые часы с кукушкой, они стояли еще с тех пор, как остановилось время.

Рита села на продавленный диван и закрыла глаза.

Завтра надо будет идти в школу. Новую школу. В новом районе, где волки не спрашивают имя — только вынюхивают, слабая ли ты.

————————————————————

19 октября . 1989 год. Казань.

Школа №47 встретила Риту запахом хлорки и жженой проводки. Коридоры — длинные, как пищевод, стены цвета выцветшей мочи, на втором этаже разбит аквариум, и дохлые рыбьи туши валяются под ногами, никем не убранные. Она шла к кабинету директора, чувствуя спиной десятки взглядов — липких, как патока, холодных, как лезвие ножа, приставленное к горлу.

— Значит, Савицкая Маргарита? — директриса, сухая женщина лет пятидесяти с перманентом, от которого волосы стояли дыбом, как у взбешенной гиены, перебирала бумаги. — Из Москвы, надо же. У нас тут не Москва, деточка. У нас тут законы другие.

Рита молчала. Она уже усвоила: в этом городе слова — это монеты, и каждое может стоить жизни.

— Твой класс — 9«Б». Второй этаж, последняя дверь. Учительница русского — Марья Сергеевна, она тебя встретит.

Встреча оказалась показательной: Марья Сергеевна, пухлая женщина с лицом, изъеденным куперозом, окинула Риту взглядом, которым окидывают дохлую кошку на пороге, и ткнула пальцем в сторону последней парты:

— Садись. Там у нас место свободное.

Место было свободным не просто так — рядом сидел тот самый парень, который по совместительству был новым соседом. Он развалился на стуле, закинув ноги на соседнюю парту, и жевал спичку, размочаливая ее в труху. Когда Рита села, он дернул бровью:

— Ну, привет, соседка.

Она кивнула, не глядя. Достала тетрадь, ручку. Пальцы дрожали, но она удерживала их, как удерживают голубя за крылья — чтобы не вырвался, не показал страха.

Урок тянулся резиновой лентой, время растягивалось до боли в висках. А потом — перемена. И дверь класса захлопнулась, отрезая путь к выходу. Три девчонки — одна с накрашенными черными губами, будто сожрала уголь, вторая в спортивках «Адидас» не по размеру, третья — мелкая, но с глазами, как у крысы, — обступили парту.

— Слышь, московская, — сказала та, что с черными губами. — Тут так не ходят. Тут надо место знать.

Рита медленно закрыла тетрадь. Подняла глаза.

— А ты покажи как надо.

В классе стало тихо. Слышно было, как муха бьется о стекло под потолком. Девчонка с черными губами оскалилась, качнулась вперед, но парень сидящий рядом вдруг протянул руку и положил ладонь на крышку парты между ними, разделяя пространство, как перегородку.

— Тихо, — сказал он негромко. — Она со мной пока.

Весь класс выдохнул или вздохнул — Рита не поняла. Но давление спало, как лопнувший шарик. Девчонки отступили, растворяясь в толпе, оставляя после себя запах дешевых духов и сигарет.

— Спасибо, — выдохнула Рита, почти неслышно.

Марат повернул голову. В его глазах — та же холодная задумчивость, что и вчера у подъезда, только теперь в ней проступало что-то еще. Что-то, отчего по спине побежали мурашки, не имеющие отношения к холоду.

— Не за что, — он убрал руку, встал. — Но знай, соседка: в долг я даю только один раз. И если оступишься — я тебя поймаю.
— Поняла. Тебя зовут то как?
— Марат.
— Рита, приятно.

Он ушел, оставив её сидеть на последней парте, сжимая ручку так, что она треснула, и капли чернил расползлись по тетрадному листу, как раздавленные жуки. За окном кричали вороны, и небо над Казанью наливалось свинцом, обещая скорый дождь, который смоет с асфальта всё — но только не этот переезд.

—————————————————————————

Привет! Впервые пишу подобное, стараюсь как можно больше! Надеюсь вам понравится, Люблю💋