Глава 13
Эрик вышел из дома родителей и сел в машину, но не торопился заводить мотор. Утренний разговор всё ещё звучал в голове: отец говорил о Мирославе, о бывшей Луне, которая могла бы понять природу дара Леры. Но прежде чем везти её к древней волчице, он должен был узнать больше сам. Не о даре — о ней. О её семье, о том, как она обнаружила свою способность, о чём думает, когда остаётся одна.
Он достал телефон и открыл чат с Лерой. Последнее сообщение было вчерашним: «Я дома. Спасибо за сегодня». И смайлик — робкий, но искренний. Эрик улыбнулся, глядя на экран, и начал набирать текст.
«Доброе утро. Не спишь?»
Отправил. Три точки появились почти мгновенно — она была онлайн.
Лера: «Доброе. Не сплю. Ворочалась полночи, если честно. Слишком много мыслей»
Эрик: «Понимаю. У меня тоже. Слушай, я хотел предложить: может, сегодня вечером погуляем? Где-нибудь, где тихо. Поговорим. Я хочу узнать о тебе больше. О твоём даре, о семье… Если ты готова, конечно»
Пауза. Три точки исчезли, потом снова появились. Эрик затаил дыхание.
Лера: «О даре? Ты серьёзно? Обычно люди либо не верят, либо пугаются. А ты хочешь поговорить»
Эрик: «Я не люди, забыла? — он добавил подмигивающий смайлик. — И да, я серьёзно. Твой дар — часть тебя. Важная часть. Я хочу понять»
Снова пауза, на этот раз дольше. Потом пришло сообщение.
Лера: «Хорошо. Давай. Только недолго. Завтра на работу»
Эрик: «Заеду в шесть. Идёт?»
Лера: «Идёт»
Он убрал телефон и завёл мотор. Впереди был целый день, который нужно было чем-то занять, но мысли уже были там — вечером, когда он увидит её снова и, возможно, узнает то, что поможет им обоим.
В шесть вечера Эрик припарковался у её подъезда. Солнце, весь день прятавшееся за облаками, наконец выглянуло, заливая город тёплым золотым светом. Лера вышла почти сразу — в лёгкой куртке, джинсах, с всё тем же небрежным хвотом, из которого выбивались светлые пряди. Но сегодня в её глазах, кроме привычной усталости, было что-то ещё — любопытство, смешанное с настороженностью.
— Привет, — сказала она, садясь в машину.
— Привет, — Эрик невольно улыбнулся. — Как день прошёл?
— Странно, — призналась она. — Я всё думала о вчерашнем. О лесе, о тебе… о волке. И о том, что теперь я знаю то, чего не знают другие. Это… непривычно.
— Понимаю, — он тронулся с места. — Я выбрал место, где можно спокойно поговорить. Не против?
— Веди, — Лера откинулась на сиденье и посмотрела в окно.
Они ехали недолго. Эрик свернул к набережной, где вдоль реки тянулась пешеходная аллея, сейчас почти пустая — редкие прохожие спешили домой, да пара собак гуляла с хозяевами. Он припарковался, и они вышли. Река блестела в закатных лучах, пахло водой и свежей зеленью. Лера глубоко вдохнула и, кажется, немного расслабилась.
Они пошли медленно, плечом к плечу. Эрик не торопил, давая ей время собраться с мыслями. Наконец Лера заговорила.
— Ты хотел узнать о моём даре, — начала она, глядя под ноги. — Я не знаю, откуда он. Сколько себя помню, я всегда чувствовала людей. Не мысли — скорее, их состояние. Усталость, боль, радость, тоску. Когда я смотрю на человека, я словно вижу… слои. Внешний — то, что он показывает миру. И внутренний — то, что он прячет. Это не чтение мыслей. Скорее, эмпатия, только очень глубокая.
Эрик слушал, не перебивая.
— В детстве я думала, что все так могут, — продолжала Лера. — Что это нормально — знать, что у мамы болит голова, даже если она улыбается. Или что соседский мальчик злится, хотя говорит, что всё в порядке. Но потом я поняла, что другие этого не видят. И перестала говорить. Боялась, что посчитают странной.
— А семья? — спросил Эрик осторожно. — Родители? Братья, сёстры?
Лера покачала головой.
— Я одна. Мама умерла, когда мне было десять. Рак. Отец ушёл ещё раньше — просто исчез однажды, и всё. Я его почти не помню. Меня вырастила бабушка, но она умерла три года назад. С тех пор я одна.
Эрик почувствовал, как внутри сжимается сердце. Одна. Всю жизнь одна — со своим даром, который не с кем разделить. Он хотел взять её за руку, но не решился. Пока.
— Мне жаль, — сказал он тихо. — Я не знал.
— Откуда тебе знать? — Лера пожала плечами, но в её голосе не было горечи. Только усталая привычка. — Я не рассказываю. Не люблю жалость.
— Это не жалость, — Эрик остановился и повернулся к ней. — Это… понимание. Я тоже потерял отца. И тоже знаю, что такое одиночество, даже когда вокруг стая.
Лера посмотрела на него, и в её голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. Она кивнула, и они пошли дальше.
— А дар, — снова заговорил Эрик, — он всегда работает? На всех?
— На всех, кроме тебя, — усмехнулась Лера. — Ты — единственный, кого я не могу прочитать. Стена. Глухая, горячая, звериная. Это меня и пугало поначалу.
— А теперь?
Она задумалась.
— Теперь… я привыкаю. Может, это и к лучшему. Хоть один человек, с которым я могу быть просто собой, не зная заранее, что он чувствует.
Они дошли до скамейки у воды и сели. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, небо окрасилось в розовый и сиреневый. Лера смотрела на реку, обхватив себя руками.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — когда я работаю с кофе, мой дар помогает. Я чувствую, кому нужно больше молока, кому — горчинка, кому — сладость. Это как… маленькая магия. Единственная, что у меня есть.
Эрик посмотрел на неё — на её профиль, освещённый закатом, на упрямый подбородок и нежные руки, которые каждый день творили это чудо, — и почувствовал, как внутри разливается уверенность.
— Твоя магия — не маленькая, Лера, — сказал он твёрдо. — И она не только в кофе. Ты даже не представляешь, насколько ты особенная. И я докажу тебе это. Когда будешь готова.
Она повернулась к нему, и в её глазах читался вопрос. Но она не спросила. Просто кивнула и снова уставилась на реку.
Они сидели в тишине, пока последние лучи не погасли. А потом Эрик отвёз её домой, и, прощаясь у подъезда, Лера вдруг сказала:
— Спасибо, что спросил. О даре, о семье. Никто никогда не интересовался этим так… искренне.
— Я всегда буду интересоваться, — ответил Эрик. — Потому что ты важна для меня. Вся. Целиком.
Она улыбнулась — робко, но уже без страха, — и скрылась за дверью. А Эрик ещё долго стоял у машины, глядя на окна седьмого этажа, и думал о том, что сегодня он узнал о ней чуть больше. И это «чуть больше» делало её ещё ближе. Ещё роднее. Ещё нужнее.
А где-то в глубине леса, в старой избушке, Мирослава, бывшая Луна, подняла голову от трав и посмотрела на заходящее солнце, словно почувствовала: скоро к ней придут. И она будет готова.
В гостиной снова повисла тишина. Елена рассеянно перебирала спицами, но петли ложились неровно — мысли её были далеко. Виктор молчал, глядя в огонь, и ждал, когда жена заговорит. Он знал: её тревога не утихла, просто ушла глубже.
— Ты правда думаешь, что Мирослава согласится? — спросила она наконец, не поднимая глаз. — Она ведь… ты сам знаешь, какая она стала. После смерти твоего отца она закрылась ото всех. Даже от нас.
Виктор вздохнул. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, смягчилось — на нём проступила тень старой, застарелой боли.
— Мирослава — не просто старая волчица, — сказал он медленно, подбирая слова. — Она никогда не была волчицей, Лена. Она человек. Всегда была человеком.
Елена подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление.
— Человек? Но как же… Она ведь Луна стаи. Была Луной, имея дар. Разве такое возможно?
— Возможно, — Виктор откинулся в кресле, и его взгляд стал далёким, устремлённым в прошлое. — Ты пришла в стаю позже, когда она уже отошла от дел. Ты не знаешь всей истории. А я знаю. Я её сын.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил — негромко, словно рассказывал древнюю легенду.
— Мой отец, Артём, встретил её, когда был молод и горяч. Она жила в лесной деревне, в глуши, и местные её сторонились. Знахарка, говорили. Ведьма. Она знала травы, заговаривала болезни, видела то, что скрыто. Не злая, не чёрная — просто другая. Ведающая. Отец почувствовал её сразу, как только переступил порог её избы. Запах, зов, всё как полагается. Она была его истинной парой. Человек. Но не простой — с даром, древним, как сам лес.
Елена слушала затаив дыхание. Виктор продолжал:
— Они прожили вместе сорок лет. Она родила ему троих сыновей. Я — старший. И все эти годы она была не просто женой альфы. Она была хранительницей стаи. Берегиней. Знала обряды, которые мы, волки, давно забыли. Знала, как успокоить зверя в молодых, как помочь роженице, как проводить ушедшего за грань. Она отдала нам всё, что имела. Свою силу, свою молодость, свою душу.
Он замолчал, и в комнате стало тихо, только огонь потрескивал в камине.
— А потом отец умер, — продолжил Виктор глухо. — Это было зимой, в ночь солнцестояния. Он ушёл тихо, во сне, как уходят старые волки. И по нашим законам, истинная пара уходит следом. Волк не может жить без своей половины. Но Мирослава не была волчицей. Она была человеком. И она осталась.
Елена ахнула.
— Осталась? Но как же… как она вынесла?
— Не вынесла, — Виктор покачал головой. — Она сломалась, Лена. Но не умерла. Она стала другой. Черствой, молчаливой, далёкой. Она ушла в старую избу на краю леса и почти не появляется среди нас. Но она по-прежнему хранительница. Берегиня. Она смотрит за стаей издалека, помогает, когда совсем прижмёт, но в душу не пускает никого. Даже меня.
Елена прижала руку к губам, и в её глазах блеснули слёзы.
— Бедная женщина. Я и не знала.
— Я не рассказывал, — признался Виктор. — Слишком больно. Но сейчас, когда у Эрика появилась Лера — человек с даром, — я подумал: Мирослава может понять её, как никто другой. Она сама прошла этот путь. Человек среди волков. Избранная Луной, но не нашей крови. Если кто и знает, что за дар у Леры и откуда он взялся, то только она.
Елена долго молчала, потом медленно кивнула.
— Ты должен поговорить с ней, Виктор. С матерью. Попросить её о встрече. Ради Эрика. Ради Леры.
— Поговорю, — пообещал он. — Но сначала дадим им время. Пусть девочка привыкнет к Эрику, к мысли о нашем мире. А потом — если она согласится — поедем к Мирославе.
Он встал, подошёл к окну и посмотрел на лес, залитый лунным светом. Где-то там, в самой чаще, стояла старая изба, в которой жила женщина, потерявшая всё, но не ушедшая за грань. Хранительница, берегиня, бывшая Луна. Его мать. И он надеялся, что ради внука она согласится нарушить своё многолетнее уединение.
А Лера в своей квартирке на седьмом этаже сидела у окна, смотрела на ту же луну и думала об Эрике. О его словах, о его мире, о том, что её собственный дар, возможно, не случаен. Она не знала о Мирославе. Не знала, что где-то в лесу живёт женщина, которая могла бы дать ответы. Но кулон на её груди, серебряный цветок, сегодня грел особенно мягко и ровно, словно обещая: всё встанет на свои места. Нужно только время. И немного веры.