«Двадцать два и осень»
Двадцать два и осень
Увы, я не рыцарь в звенящих доспехах,
Непризнанный мастер, бездомный поэт.
Ищу я приют в этих горьких утехах,
Ведь я лишь пропойца, гуляка, валет.
Я - горе для матери, боль для отца,
Топлю я в бокалах тяжёлую грусть.
И нет на пути ни черты, ни конца,
И к чистой дороге уже не примкнуть.
Там муж её сонный... Но лишь за порог он -
В оконном проёме сморгнёт фитилёк.
И я через мрак на огонь, что далёк,
Иду, как безумный ночной мотылёк.
В потёртой одежде брожу нараспашку,
Мой ворот и сердце открыты ветрам.
Она затаилась в углу, как бедняжка,
Доверив свой трепет полуночным часам.
Ей тридцать пять лет - это зрелая осень,
А я - лишь любовник у ночи без сна.
Мы молча у неба прощения просим,
Хоть нас и связала тоска в три узла.
А мне в эту ночь двадцать два лишь едва,
Но я до осколков, до пепла разбит.
От боли жестокой кругом голова,
И путь мой под утро рассветом размыт.
И эта ладонь - так нежна и хладна -
Скользит по груди, оставляя багрянцы.
Мы эту любовь осушили до дна,
И сердце заходится в бешеном танце.
В её пустом доме, где мрак так глубок,
Мы жжём эту ночь нашей жаждой шальной.
И шёлк простыней упадает у ног,
И плавится кожа за этой стеной.
Всё это порочно, всё это греховно,
Но с ней неизменно я буду на «вы».
Я болен красою её безусловно,
Лишённый покоя, хмельной головы.
Но всё же я верю, но всё же надеюсь,
Что силы порвать эту нить я найду...
Пока на коленях моих она, греясь,
Глядит, как пишу я в ночном полубреду.