Пепел на ладонях.

Холод пробирал до костей, но Элиас не мог пошевелится. Он буквально сросся со стволом старого раскидистого тиса. Земля под ногами давно превратилась в промерзшую жижу, покрытую опавшей хвоей. На дворе стоял месяц Белой Луны — самое паршивое время для патрулирования графства Нормвуд. Туманы здесь не рассеивались сутками, они лениво ползли из низин, пахнущие гнилой травой, болотной тиной и... кровью.

Элиас осторожно выдохнул. Ничего не потревожило покой леса — охотник умел контролировать дыхание, делая его редким и поверхностным, чтобы не выдать себя. Суеверные деревенские утверждали, будто упыри чуют человеческое дыхание за версту. На деле же они чуяли страх, а точнее - учащенный стук сердца, разгоняющий по жилам горячую и такую желанную жидкость.

Чуть левее, за поваленной сосной, послышался шорох. Мягкий, почти невесомый шаг, от которого едва заметно хрустнул подмерзший наст.

Элиас перевел взгляд. Из тумана проступил силуэт Кертона — его напарника и старшего брата по Ордену Чистой Крови. Кертон был крупным, грузным мужчиной, но сейчас он двигался с грацией лисицы. В его правой руке тускло поблескивал тяжелый арбалет, на болт которого была намотана тонкая серебряная проволока. Кертон поднял левую руку, показав два пальца, а затем резко указал в сторону старого кладбища, чьи покосившиеся каменные надгробия и кресты едва виднелись на холме.

«Два лазутчика. Или один старый», — перевел про себя Элиас знак напарника.

Он медленно опустил ладонь на бедро, где в кожаных петлях покоилось его любимое оружие — короткий трехгранный мизерикорд. Освященное серебро неприятно холодило пальцы даже сквозь перчатки. Охотники говорили, что этот металл «помнит солнце», а потому любая тварь, рожденная во тьме, горит от него, как от адского пламени. Но и для самих людей это соседство было ядовитым — со временем кожа на ладонях охотников покрывалась несмываемыми серыми пятнами. Профессиональное клеймо.

Шорох повторился, но теперь он шел со стороны могильных плит. Это не был шаг человека. Слишком быстро. Словно существо передвигалось на четырех конечностях, но периодически выпрямлялось.

Кертон вскинул арбалет. Щелкнул спусковой механизм — сухой, резкий звук разорвал тишину леса. Глухой удар, а затем... нечеловеческий вой, перешедший в хрип. Болт нашел цель.

— Быстрее! — рявкнул Кертон, теряя прежнюю бесшумность.

Элиас сорвался с места одновременно с криком напарника. Ноги в тяжелых сапогах увязали в грязи, но он набрал скорость за секунды. Ветки хлестали по лицу, туман расступался перед ним, неохотно открывая панораму старого кладбища.

На одной из разрытых могил билась тварь. Когда-то она, должно быть, была местным старостой или заезжим купцом, но сейчас от человека не осталось ничего. Кожа обтянула кости и приобрела грязный, синюшно-серый оттенок, ногти превратились в расслоившиеся когти, которыми существо яростно скребло могильный камень, пытаясь вытащить из своего бедра арбалетный болт. Серебро уже делало свою работу: из раны валил густой едкий дым, пахнущий гарью и тухлым мясом, а кожа вокруг наконечника чернела и лопалась.

Завидев Элиаса, вампир оскалился. Верхняя губа полностью отсутствовала, обнажая неестественно длинные, пожелтевшие клыки. В его глазах не было разума. Только голод и животная ярость хищника. Это был «древний» — упырь, который слишком долго голодал и полностью растерял остатки человеческой памяти, превратившись в обычную тварь.

Тварь прыгнула с поразительной для ее иссохшего тела силой, целясь когтями Элиасу в горло.

Охотник не отступил. Короткий замах — и серебряный кинжал со свистом рассек воздух. Оружие точно впилось в грудь монстра. Вампир закричал — этот звук бил по ушам, словно скрежет по стеклу. Элиас резко дернул рукоять на себя, отталкивая тварь к земле, и навалился сверху, прижимая ее коленом к мокрому надгробию.

— Во имя Первозданного Света, — ровным, заученным голосом произнес Элиас.

Вампир извивался под ним, обжигая лицо охотника своим ледяным, смердящим дыханием. Острые когти полоснули Элиаса по руке, но стеганый подлатник выдержал атаку. Одним точным, выверенным движением Элиас вогнал кинжал под левую лопатку твари, пробивая высохшие ребра.

Существо дернулось в последний раз. Из его рта хлынула густая, почти черная жидкость. Глаза упыря закатились, и он обмяк, мгновенно став невероятно тяжелым, словно налился свинцом.

Кертон неторопливо поднялся на холм, тяжело дыша и перезаряжая арбалет.

— Хорош, парень, — буркнул он. — Чистый удар. Этот уже года три как растерял мозги. Он был из тех тварей, что выкапывают свежих покойников, раз уж живых поймать не могут. Избавление для земли.

Элиас поднялся, вытирая кинжал о подол плаща убитого монстра. Его сердце билось ровно. Для него это была лишь работа. Тяжелая, грязная, но необходимая, как ремесло мясника или кузнеца. Они очищали мир от скверны. Кодекс Ордена гласил: «Каждый обращенный — уже мертвец, чьим телом движет голод. Сострадание к нему — есть предательство живых». Элиас верил в это свято. До сегодняшнего дня.

— Ладно, собирай пепел, — Кертон достал из-за пояса ритуальный нож для отсечения головы. — Нужно помазать лбы, чтобы другие выродки не учуяли наш след на обратном пути. А я пока проверю периметр. Что-то мне не нравятся эти тихие леса.

Кертон развернулся и зашагал вглубь погоста, скрываясь за пеленой тумана.

Элиас достал из сумки небольшой кожаный мешочек со святой солью и кремнем. Ему предстояло сжечь останки, но прежде чем развести огонь, его внимание привлекло кое-что странное.

Чуть поодаль от разрытой могилы, у самого ручья, отделявшего кладбище от лесной чащи, туман на мгновение рассеялся. Элиас нахмурился. На размокшей глине четко виднелся след. Маленький и изящный. След обуви на тонкой подошве, которую часто носят городские девушки.

Охотник сделал несколько шагов к ручью. Рядом со следом на кусте дикой малины остался лоскут ткани. Дорогой алый бархат, испачканный грязью. А чуть ниже, на камне у воды — свежие капли крови.

Элиас опустился на одно колено и коснулся крови пальцем. Поднес к лицу. Запаха гнили не было. Кровь была свежей, чистой, человеческой. Но рядом валялась туша косули. Животное было растерзано, шея вывернута под неестественным углом, а из сонной артерии все еще вытекали остатки сукровицы.

Это было в высшей степени странно. Высшие вампиры — те, кто сохранил разум и власть, — никогда не опускались до охоты на лесных зверей. Они пили кровь изысканно, предпочитая молодых девственниц или здоровых юношей из знатных домов. “Древние” же, подобные тому, которого Элиас только что убил, рвали мясо кусками, пожирая плоть и кости.

Здесь же кто-то пытался действовать аккуратно. Кто-то пил кровь косули через два аккуратных прокола, словно... словно отчаянно пытался заглушить голод, но при этом брезговал или боялся прикоснуться к мясу. Тот, кто оставил этот след, паниковал. Наст вокруг ручья был разрыт, будто существо падало, поднималось и снова бежало, опасаясь и избегая преследования.

— Элиас! Ты там заснул? — донесся из тумана глухой голос Кертона. — Заканчивай, темнеет. В деревне уже ждут не дождутся нашего отчета.

Элиас замер. Лоскут алого бархата так и остался зажатым в его пальцах. Кодекс велел немедленно позвать напарника и пустить по следу гончих Ордена. Появился новый, нестабильный обращенный, который бродит около деревни.

Но Элиас посмотрел на цепочку маленьких, шатающихся следов, уходящих в самую глухую, непроходимую часть леса, куда не рискнул бы сунуться ни один здравомыслящий крестьянин. В этих следах читалась не угроза. В них читалось отчаяние.

Охотник медленно спрятал лоскут ткани в карман подлатника.

— Иду, Кертон! — отозвался он, разжигая факел. — Здесь чисто. Просто старый упырь разворошил старую могилу. Скоро буду.

Он солгал. Впервые за четыре года службы в Ордене Чистой Крови, Элиас совершил то, за что карали смертной казнью — он утаил след врага. И, раздувая пламя над телом мертвеца, он уже знал, что этой же ночью вернется к ручью. Один.