Озвучивание не поддерживается в этом браузере
Пирог для вдовы
В тот же вечер Оливия переступила порог дома Тернеров. В руках она держала бумажный пакет с логотипом пекарни миссис Хиггинс, и из него исходил умиротворяющий аромат свежей выпечки. Это был не просто пирог, а безмолвный знак поддержки, попытка согреть дом, скованный ледяным ужасом.
Женщины расположились в просторной гостиной. Беатрис разожгла камин, и теперь единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину, было потрескивание поленьев. Оливия, в уютном домашнем свитере оверсайз и джинсах, казалась здесь немного чужой, словно яркая картина в строгой галерее. Беатрис же являла собой образец самообладания: шёлковая блузка цвета слоновой кости была идеально отглажена даже дома, а прямая спина выглядела так, будто она проглотила аршин.
Оливия поставила на столик из красного дерева две изящные фарфоровые чашки с дымящимся чаем.
— Бедные мальчики... — тихо произнесла она, и её голос дрогнул. — Особенно Райан... Он такой чувствительный.
Беатрис поджала губы, и на её лице промелькнула тень раздражения.
— Райан справится. Он всегда справляется тихо. Он не из тех, кто будет выставлять горе напоказ. А вот Томас... — её голос стал жёстче, в нём зазвенел металл. — Он слишком похож на отца. В своей вспыльчивости, в этой неспособности вовремя остановиться. Я боюсь за него больше всего сейчас. Этот шериф Картер... он уже всё для себя решил.
Оливия мягко коснулась руки подруги. Её пальцы были тёплыми, в отличие от холодных рук Беатрис.
— Ты знаешь свою семью лучше всех... Но я вижу по глазам Томаса — он страдает. По-настоящему страдает глубоко внутри, под этой своей маской плохого парня. В нём есть что-то сломленное.
Беатрис впервые за весь вечер отвела взгляд от огня и посмотрела на Оливию. В её глазах, обычно холодных и непроницаемых, на мгновение промелькнула беззащитность. Она позволила себе слабую, усталую улыбку.
— Спасибо тебе... За то, что ты здесь. И за то, что твоя дочь дружит с Райаном... Ему нужен кто-то добрый рядом сейчас. Кто-то, кто не будет судить. В этом доме... сейчас так мало доброты.
Её голос сорвался на последнем слове, и она крепче сжала чашку, словно ища в ней опору. Фарфор тихо звякнул о блюдце — единственный звук в наступившей тишине, похожий на предвестие того, что даже самый крепкий сосуд может дать трещину.
Комментарии