Кᴩᴀᴄᴋи ᴄᴇʍнᴀдцᴀᴛи

Время шло, а Турбо так и не отвечал мне. Каждая секунда тянулась, будто налитая свинцом. Я стояла позади Тима, вглядываясь в тёмный экран телефона, словно надеялась, что он вдруг вспыхнет уведомлением. Настроение тихонько падало, оседая где-то под рёбрами тяжёлым, холодным комком. Я всё понимала — возможно, у него и правда появились какие-то срочные дела… Но ведь можно было просто черкнуть пару слов: «Прости, задержусь», «Не могу сейчас». Этого хватило бы, чтобы не стоять тут, как приклеенная, и не ловить каждый звук, похожий на шаги.

Я смотрела грустными глазами в телефон, а в голове крутилось: «Ну хоть что-нибудь… хоть смайлик».

Я отошла подальше от толпы, туда, где музыка превращалась в глухой, далёкий бас. Здесь было прохладнее — прохлада оседала на коже, будто пыталась остудить ту странную, колючую тревогу, что сжимала грудь. За спиной шумел зал, кто‑то смеялся, кто‑то уже выбирал партнёра, а я стояла, глядя на экран телефона, и будто надеялась, что если смотреть достаточно пристально, он вдруг засияет ответом.

Один звонок.

Гудок.

Второй.

Третий.

Ничего.

Я сбросила вызов и тут же набрала снова, сама не понимая зачем. Пальцы дрогнули, набирая номер, будто в этом повторении таилась какая‑то надежда — пусть даже глупая.

«Турбо, ну пожалуйста…» — прошептала я в тишину, словно он мог услышать даже без связи.

Телефон молчал.

Я открыла переписку. Последнее сообщение от него так и осталось без ответа — эта серая строчка будто кричала громче любого звука.

— Где же ты?.. — тихо выдохнула я, и собственный голос показался чужим, слишком хрупким.

— Кир.

Я вздрогнула и обернулась.

Тим стоял в нескольких шагах от меня, засунув руки в карманы. Вокруг него продолжала двигаться толпа, но сам он будто выпал из общего шума — как будто весь этот хаос его не касался, а касалась только я.

— Ты чего здесь одна?

— Ничего. Просто… звоню человеку.

Он посмотрел на телефон в моей руке, и в его взгляде мелькнуло что‑то такое — не раздражение, не насмешку, а будто лёгкую, тёплую горечь.

— Турбо?

Я не ответила.

Тим и так всё понял. Он чуть наклонил голову, будто пытался прочесть меня, как страницу, которую уже столько раз перечитывал.

Он немного помолчал, потом кивнул в сторону зала.

— Пойдём.

— Куда?

— Танцевать.

Я даже рассмеялась от неожиданности — смех вышел нервным, рваным.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Тим, ты пять минут назад говорил, что конкурсы — вообще не твоё.

— Конкурсы — не моё. А выиграть — моё.

Я покачала головой, пытаясь удержать эту привычную лёгкость, но она рассыпалась, как песок.

— Я не буду танцевать.

— Почему?

Я посмотрела на него. Слова застряли в горле, и вместо них вырвалось:

— Потому что я жду Турбо.

На секунду в его лице что‑то изменилось. Совсем чуть‑чуть. Улыбка исчезла, взгляд стал серьёзнее, будто он вдруг перестал играть в беззаботность. В нём проступила какая‑то упрямая, тихая решимость.

— Он тебе даже не отвечает, Кир.

— Я знаю.

— Тогда почему ты продолжаешь ждать?

Я не нашла ответа. Только сжала телефон так, что пальцы побелели.

Тим выдохнул и провёл ладонью по волосам — жест вышел резким, будто он пытался сбросить с себя что‑то тяжёлое.

— Ладно. Не буду давить.

Он уже собирался уйти, но остановился, будто сам себя одёрнул.

— Только… если ты хочешь участвовать, не обязательно ждать человека, который сейчас даже не пытается быть рядом.

Я посмотрела ему вслед, и вдруг остро, до боли, поняла, что он пытается меня спасти — не от беды, а от этой глупой, разъедающей надежды.

— А ты, значит, пытаешься?

Тим обернулся.

На его лице появилась знакомая полуулыбка, но теперь в ней было что‑то большее — не просто шутка, а обещание: я здесь, я не уйду.

— Я прямо сейчас стою перед тобой и уговариваю тебя танцевать.

Я невольно улыбнулась, и эта улыбка была как глоток воздуха.

— Ты невозможный.

— Зато настойчивый.

Он протянул мне руку. Ладонь была тёплой, уверенной, и в этом жесте было столько спокойствия, что оно почти пугало.

— Один танец, Кир. Просто один. Не ради меня. Не ради Турбо. Ради того, чтобы потом не жалеть, что ты весь вечер простояла у стены с телефоном.

Я посмотрела на его ладонь. Внутри всё сжалось от противоречий — от вины, от страха, от странного, неожиданного тепла.

И почему‑то положила свою.

— Один.

— Договорились.

Мы вернулись в зал.

Музыка уже стала медленнее, тягучей, будто специально подстраивалась под этот вечер. Несколько пар стояли в центре, остальные наблюдали вокруг. Давид Сергеевич что‑то обсуждал с жюри, а Крис, заметив нас, удивлённо подняла брови и одними губами произнесла: «Серьёзно?!»

Тим только усмехнулся — спокойно, уверенно, будто знал, что делает.

Мы встали напротив друг друга.

И тут я поняла, что совершенно не знаю, что делать. Ноги будто налились свинцом, а сердце колотилось где‑то у горла.

— Я не умею танцевать медляк, — прошептала я, чувствуя, как щёки горят.

— Я тоже.

— Тогда мы обречены.

— Нет.

Он осторожно положил руку мне на плечо — прикосновение было лёгким, но в нём чувствовалась твёрдость, как будто он давал мне опору. Второй рукой он взял мою ладонь, чуть сжал, будто говоря: «Я держу».

— Просто двигайся со мной.

Музыка стала тише, будто весь зал затаил дыхание.

Я сделала первый шаг.

Тим — вслед за мной.

Потом ещё один.

И ещё.

Поначалу мы оба немного смеялись, наступали друг другу на ноги и пытались не сбиться с ритма. Но постепенно неловкость исчезла, растворяясь в этой странной, новой близости.

Я перестала думать о том, как мы выглядим со стороны.

Перестала думать о жюри.

Даже телефон в кармане перестал иметь значение.

Тим смотрел на меня совершенно иначе, чем раньше. Не как на подругу. Не как на напарницу по конкурсу. Просто смотрел — так, будто видел меня всю, до самого дна, и ему это нравилось.

— Что? — тихо спросила я, чувствуя, как голос дрожит.

— Ничего.

— Ты так смотришь.

— Как?

— Не знаю.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что оно будто обволакивало меня.

— Красиво смотришься.

Я почувствовала, как щёки становятся горячими, и хотела отшутиться, но слова застряли.

— Перестань.

— Почему?

— Потому что я сейчас собьюсь.

— Не собьёшься.

Музыка продолжала играть, сплетая нас в этом ритме.

Мы двигались медленно, почти на месте, но с каждым шагом между нами будто становилось меньше пространства — не физического, а того, что прячется за словами.

В какой‑то момент Тим чуть приблизился. Не резко, неуверенно — будто сам не понимал, стоит ли, но что‑то внутри него толкало вперёд. Его пальцы чуть крепче сжали мою руку, а взгляд стал глубже, серьёзнее. В нём читалась та самая искра — не вспышка, а тихий, упрямый огонь, который разгорался вопреки всему.

Я подняла глаза.

Он замолчал.

Между нами осталось совсем немного расстояния — столько, что можно было почувствовать тепло его дыхания.

Я увидела, как он нервно сглотнул, будто боролся с собой, с тем, что хотел сделать. В его глазах мелькнуло что‑то отчаянное, решительное — он был на грани шага, который нельзя будет вернуть.

— Кир… — начал он, и голос прозвучал ниже, тише, чем обычно, будто каждое слово давалось с усилием.

— М? — прошептала я, и сама не узнала свой голос — он был полон ожидания, страха и чего‑то ещё, чего я боялась назвать.

Он ничего не сказал.

Только посмотрел мне в глаза, словно пытался решиться, будто в этих нескольких секундах умещалась целая жизнь.

Я застыла.

На секунду мне показалось, что весь зал исчез.

Осталась только музыка.

Только мы.

И его взгляд, в котором было столько невысказанного, что оно звенело в воздухе.

Тим чуть наклонился ко мне — медленно, будто давая мне шанс остановить его. Я могла бы отступить, могла бы отвести взгляд, но вместо этого замерла, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле.

Я не успела понять, что собирается сделать, потому что в этот момент двери зала резко открылись.

— Извините!

Музыка продолжала играть, но несколько человек обернулись.

Я тоже.

И сердце будто остановилось.

На пороге стоял Турбо.

Он выглядел так, словно торопился. Волосы растрёпаны, дыхание тяжёлое, куртка небрежно расстёгнута — будто он бежал сюда, не разбирая дороги.

Его взгляд быстро прошёлся по залу, цепляясь за каждую деталь, будто искал что‑то жизненно важное.

А потом остановился на мне.

На моей руке в руке Тима.

На том, как близко мы стояли друг к другу — так близко, что между нами почти не оставалось воздуха.

Тим медленно выпрямился, но не отпустил мою руку сразу — на долю секунды задержал, будто не хотел разрывать эту связь. Потом всё‑таки разжал пальцы, и это движение было наполнено странной, горькой осторожностью.

Я застыла, чувствуя, как мир вокруг раскалывается на «до» и «после».

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Воздух стал густым, тяжёлым, будто в нём осели все невысказанные слова.

Турбо смотрел только на меня. И в его глазах было что‑то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось — смесь вины, облегчения и какой‑то глухой, упрямой боли.

— Кира… — произнёс он наконец, и в этом имени было столько всего, что оно прозвучало как признание и извинение одновременно.

Я не смогла ответить.

Телефон в моём кармане вдруг завибрировал, и этот звук показался оглушительно громким в тишине.

Я достала его.

На экране высветилось новое сообщение.

От Турбо.

«Прости, что не отвечал».

Я подняла глаза.

Он стоял прямо передо мной, и его взгляд метался между мной и Тимом, будто он пытался сложить эту картину в какую‑то понятную ему форму.

Впервые за весь вечер мне стало совершенно непонятно, что я должна чувствовать. В груди всё сжималось от противоречивых эмоций — облегчение смешивалось с виной, а где‑то на краю сознания пульсировала та самая искра, что мелькнула между мной и Тимом.

Турбо шагнул вперёд, и между ним и Тимом будто натянулась невидимая струна — она звенела от напряжения, от невысказанных слов, от того, что каждый из них хотел сказать, но не решался.

— Я… я искал тебя, — выдохнул Турбо, и в его голосе слышалась усталость, смешанная с отчаянной надеждой.

Тим молча отступил на полшага, но его поза оставалась напряжённой — он не уходил, он просто давал место, но при этом оставался здесь, рядом, будто готов был вмешаться, если понадобится.

— Ты опоздал, — тихо сказала я, и эти слова прозвучали жёстче, чем я хотела, но сдержать их не смогла.

Турбо вздрогнул, будто от удара, и на мгновение в его глазах мелькнула боль.

— Знаю. Прости. Тут такое началось… Я не мог…

Он не закончил, но мне и не нужно было. В этом «не мог» слышалось столько оправданий, столько суеты, что они теряли смысл.

Тим кашлянул, и этот простой звук будто вернул нас в реальность.

— Может, выйдем? — предложил он спокойно, но в его тоне чувствовалась скрытая сила — он не собирался устраивать сцену, но и не собирался отступать. — Тут всё равно все смотрят.

Турбо метнул на него короткий, острый взгляд — в нём мелькнула ревность, раздражение, но почти сразу погасла. Он снова посмотрел на меня.

— Да. Давай выйдем. Мне нужно всё объяснить.

Я кивнула, но сама не знала, хочу ли я этого объяснения. В голове шумело, а в груди всё ещё пульсировала та искра, что зажглась в танце с Тимом, — и я не знала, что с ней делать.

И когда мы двинулись к выходу — я, Турбо впереди, Тим чуть позади, будто охраняя тылы, — в воздухе повисла такая напряжённая интрига, что казалось, ещё немного, и она взорвётся.

Мы вышли в коридор втроём, и тишина тут была какая-то неправильная — не спокойная, а натянутая, будто воздух звенел от напряжения. Я шла между ними, чувствовала, как каждый шаг даётся тяжело, будто пол под ногами качается. Турбо шагал резко, будто хотел прожечь дыру в плитке, Тим — ровно, но в его походке чувствовалась собранность, как перед дракой.

Турбо резко остановился у стены, развернулся ко мне, голос сорвался на хриплый шёпот, но от этого звучало только злее:

— Ты вообще что творишь, Кир? Я влетаю в зал, а ты с ним в обнимку! Да ещё этот взгляд… будто весь мир только он и есть!

Я вскинула голову, и внутри всё вспыхнуло — не от страха, а от несправедливости:

— А что мне оставалось, Турбо? Стоять и смотреть, как твой статус «был в сети» висит с двух часов дня? Я звонила, сбрасывала, снова набирала — и тишина! А потом приходит Тим, видит, что я на грани, и просто не даёт мне рассыпаться! Это преступление?

— Преступление — это когда ты даже не думаешь, как это выглядит со стороны!

— Да мне плевать, как это выглядит! Мне было плохо, Турбо! Реально плохо! А ты… ты просто исчез!

Тим шагнул вперёд, не грубо, но так, что между ним и Турбо будто выросла невидимая линия:

— Хватит на неё орать. Она не трофей, чтобы ты тут свои нервы разряжал.

— Не лезь! — Турбо метнул на него такой взгляд, что искры, кажется, полетели. — Это между нами!

— Между вами? — я почти рассмеялась, но смех вышел рваным, злым. — Да вы тут устроили такой трэш, что у меня голова кругом! Сначала ты пропадаешь, потом прилетаешь и сразу обвиняешь, а теперь ещё и Тима цепляешь!

Турбо дёрнул плечом, будто отмахивался от моих слов:

— Тим сам влез. Мог бы и не тащить тебя на танцпол.

— Мог, — спокойно кивнул Тим, но в голосе у него прорезалась сталь. — Но не стал. Потому что видел, что она держится на честном слове. А ты, похоже, вообще ничего не видишь, когда тебе не по пути.

— Зато ты видишь всё! — Турбо подался вперёд, и между ними осталось полшага. — Прямо герой дня! Только знаешь, что бесит? Ты даже не спросил, есть ли у неё кто‑то! Просто взял и пошёл в наступление!

— Я не шёл в наступление! Я просто не хотел, чтобы она чувствовала себя брошенной!

— Брошенной?! Да она моя!

Эти слова ударили по ушам, и я вздрогнула, будто меня толкнули.

— Твоя?! — я шагнула между ними, почти толкнув Турбо плечом. — Ты не можешь меня «иметь», Турбо! Ты можешь быть рядом, можешь поддерживать, можешь объяснять, где пропадал… но не можешь просто ставить штамп: «моя» — и думать, что этого достаточно!

Он замер, будто впервые услышал меня, а не свой собственный гнев.

— Кир…

— Нет! Не «Кир»! Ты сначала делаешь, потом оправдываешься! А Тим… — я повернулась к Тиму, и голос чуть дрогнул, но я не дала себе сбиться. — Ты тоже хорош. Ты хотел как лучше, я знаю. Но ты тоже не спросил. Просто решил, что знаешь, как мне надо.

Тим чуть опустил голову, будто принимал удар:

— Прости. Ты права. Я подумал, что если просто дать ей почувствовать, что она не одна, это будет нормально. Не подумал, что это может выглядеть как… захват территории.

— Вот именно! — Турбо ткнул пальцем в Тима, и в этом жесте было столько злости, что казалось, он сейчас сорвётся. — Захват! Ты всегда такой спокойный, такой рассудительный, а тут просто воспользовался моментом!

— Воспользовался?! — Тим наконец повысил голос, и это прозвучало страшно именно из‑за того, что он обычно так не делал. — Да я даже не думал о себе! Я думал о том, что она стоит, сжимает этот телефон, как будто он — единственная ниточка, и у неё глаза такие, будто она сейчас просто исчезнет!

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними стал тяжёлым, густым, как перед грозой. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается — я не хотела быть причиной этой войны.

И вдруг Турбо выдохнул, резко, зло, и махнул в сторону коридора:

— Кир, иди в зал. Пожалуйста. Просто… иди туда. Мы тут вдвоём сами разберёмся.

Я отшатнулась, будто он меня толкнул:

— Вы… вы меня выгоняете? Как ребёнка, который мешает взрослым ругаться?

— Нет! — почти одновременно выкрикнули они, но прозвучало это уже слишком поздно.

— Да именно так! — мой голос дрожал, но я не собиралась прятать эту дрожь. — Вы сейчас устроили тут разборки из‑за меня, а потом «иди, не мешай». Это вообще как?

Тим сжал и разжал кулаки, будто пытался вернуть себе контроль:

— Прости. Тут столько накипело, что лучше, если ты не будешь в эпицентре.

— В эпицентре?! — я горько усмехнулась, и в голосе сам собой прорезался тот самый подростковый сленг, который вылезал, когда меня доводили до предела. — Да я и есть этот эпицентр! А вы просто не хотите видеть, как я сгораю от того, что вы тут делите меня, как какой‑то лут в игре!

Я резко развернулась и пошла по коридору, каблуки стучали по полу, как выстрелы. На секунду мне хотелось, чтобы кто‑то крикнул: «Стой!» Но никто не крикнул.

Дверь в зал хлопнула за мной, отрезая этот коридор, этих двоих, их разборки.

А за спиной повисло тяжёлое, острое молчание. Я знала: теперь они остались друг напротив друга — и сейчас между ними не будет ни шуток, ни общих тем, ни воспоминаний. Сейчас будет только голая, злая правда. И каждый из них будет бить в самое уязвимое место, потому что оба знали, куда бить.

Я прислонилась к стене рядом с дверью, закрыла глаза и слушала, как внутри всё дрожит. И где‑то на краю сознания билась одна мысль: «Пусть только не дерутся. Пусть только словами…»

Из коридора донёсся голос Турбо — жёсткий, рваный:

— Знаешь, что самое обидное? Ты делаешь вид, что ты тут единственный, кто о ней думает.

— Я не делаю вид, — голос Тима звучал ровно, и от этой ровности становилось только страшнее. — Я просто не умею стоять и смотреть, как кому‑то плохо. В отличие от некоторых.

— Это ты на что намекаешь?

— Ни на что. Это факт. Ты мог быть на связи. Мог написать: «Задержался, всё норм». Но ты не написал. И теперь ты злишься не на ситуацию, а на то, что кто‑то оказался рядом, когда тебя не было.

— Заткнись! — рявкнул Турбо. — Ты вообще не знаешь, через что я сегодня прошёл!

— Тогда расскажи! — Тим не кричал, но каждое слово падало, как камень. — Расскажи, почему телефон молчал. Расскажи, почему ты появился только сейчас. Но не надо делать виноватой её! И не надо делать врагом меня!

Снова тишина. Тяжёлая, густая, в которой слышно, как оба пытаются удержать себя, чтобы не сорваться окончательно.

— Я… — голос Турбо вдруг стал тише, будто злость ушла в усталость. — У меня телефон сел. Прямо на середине дня. А потом… потом началось такое, что я вообще не мог выбраться. Я бежал сюда, честно, Кир… то есть, не тебе, а вообще…

— И что мешало взять чужой телефон? Написать хоть одно сообщение? — Тим не давил, но и не отступал. — Одну строчку: «Я жив, задерживаюсь». Этого хватило бы, чтобы она не стояла там и не сходила с ума.

Турбо молчал, и в этой тишине было слышно, как он проигрывает.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Ты прав. Я облажался. Реально. Но это не значит, что ты можешь тут строить из себя…

— Я ничего не строю, — перебил Тим. — Просто не хочу, чтобы она думала, что никому не нужна.

Они снова замолчали, и я стояла у двери, слушала, как эта тишина становится чуть менее острой. Не мир, не дружба, но хотя бы пауза в войне.

И когда они наконец вышли в зал — не рядом, но и не врозь, будто между ними появилась какая‑то новая дистанция, — я подняла голову и встретила их взгляды. В глазах Турбо была усталость и неловкость, в глазах Тима — спокойная решимость.

Крис тут же подскочила, распахнув глаза:

— Ну?! Что там было? Вы чуть не снесли дверь, когда выходили!

Я хотела что‑то сказать, но вместо этого просто покачала головой:

— Потом. Сейчас… сейчас мне просто нужно, чтобы всё было нормально. Хоть пять минут.

Тим чуть кивнул, будто понял без слов. Турбо открыл рот, будто хотел что‑то добавить, но потом просто тихо сказал:

— Прости, Кир. Я правда… не хотел, чтобы ты так переживала.

Я посмотрела на него, потом на Тима, и вдруг почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Не до конца, не навсегда, но сейчас — хотя бы на эти пять минут — мы могли просто стоять рядом и не воевать.

— Ладно, — тихо сказала я. — Пять минут без драм. Договорились?

Они переглянулись. И на этот раз в этом взгляде не было соперничества. Просто два парня, которые поняли, что чуть не потеряли самое важное.

— Договорились, — сказал Тим.

— Договорились, — повторил Турбо.

И мы просто встали рядом — не как соперники, не как враги, а как трое людей, которым сейчас нужно было просто дышать.

Я

Мы вышли в коридор втроём, и тишина тут была какая-то неправильная — не спокойная, а натянутая, будто воздух звенел от напряжения. Я шла между ними, чувствовала, как каждый шаг даётся тяжело, будто пол под ногами качается. Турбо шагал резко, будто хотел прожечь дыру в плитке, Тим — ровно, но в его походке чувствовалась собранность, как перед дракой.

Турбо резко остановился у стены, развернулся ко мне, голос сорвался на хриплый шёпот, но от этого звучало только злее:

— Ты вообще что творишь, Кир? Я влетаю в зал, а ты с ним в обнимку! Да ещё этот взгляд… будто весь мир только он и есть!

Я вскинула голову, и внутри всё вспыхнуло — не от страха, а от несправедливости:

— А что мне оставалось, Турбо? Стоять и смотреть, как твой статус «был в сети» висит с двух часов дня? Я звонила, сбрасывала, снова набирала — и тишина! А потом приходит Тим, видит, что я на грани, и просто не даёт мне рассыпаться! Это преступление?

— Преступление — это когда ты даже не думаешь, как это выглядит со стороны!

— Да мне плевать, как это выглядит! Мне было плохо, Турбо! Реально плохо! А ты… ты просто исчез!

Тим шагнул вперёд, не грубо, но так, что между ним и Турбо будто выросла невидимая линия:

— Хватит на неё орать. Она не трофей, чтобы ты тут свои нервы разряжал.

— Не лезь! — Турбо метнул на него такой взгляд, что искры, кажется, полетели. — Это между нами!

— Между вами? — я почти рассмеялась, но смех вышел рваным, злым. — Да вы тут устроили такой трэш, что у меня голова кругом! Сначала ты пропадаешь, потом прилетаешь и сразу обвиняешь, а теперь ещё и Тима цепляешь!

Турбо дёрнул плечом, будто отмахивался от моих слов:

— Тим сам влез. Мог бы и не тащить тебя на танцпол.

— Мог, — спокойно кивнул Тим, но в голосе у него прорезалась сталь. — Но не стал. Потому что видел, что она держится на честном слове. А ты, похоже, вообще ничего не видишь, когда тебе не по пути.

— Зато ты видишь всё! — Турбо подался вперёд, и между ними осталось полшага. — Прямо герой дня! Только знаешь, что бесит? Ты даже не спросил, есть ли у неё кто‑то! Просто взял и пошёл в наступление!

— Я не шёл в наступление! Я просто не хотел, чтобы она чувствовала себя брошенной!

— Брошенной?! Да она моя!

Эти слова ударили по ушам, и я вздрогнула, будто меня толкнули.

— Твоя?! — я шагнула между ними, почти толкнув Турбо плечом. — Ты не можешь меня «иметь», Турбо! Ты можешь быть рядом, можешь поддерживать, можешь объяснять, где пропадал… но не можешь просто ставить штамп: «моя» — и думать, что этого достаточно!

Он замер, будто впервые услышал меня, а не свой собственный гнев.

— Кир…

— Нет! Не «Кир»! Ты сначала делаешь, потом оправдываешься! А Тим… — я повернулась к Тиму, и голос чуть дрогнул, но я не дала себе сбиться. — Ты тоже хорош. Ты хотел как лучше, я знаю. Но ты тоже не спросил. Просто решил, что знаешь, как мне надо.

Тим чуть опустил голову, будто принимал удар:

— Прости. Ты права. Я подумал, что если просто дать ей почувствовать, что она не одна, это будет нормально. Не подумал, что это может выглядеть как… захват территории.

— Вот именно! — Турбо ткнул пальцем в Тима, и в этом жесте было столько злости, что казалось, он сейчас сорвётся. — Захват! Ты всегда такой спокойный, такой рассудительный, а тут просто воспользовался моментом!

— Воспользовался?! — Тим наконец повысил голос, и это прозвучало страшно именно из‑за того, что он обычно так не делал. — Да я даже не думал о себе! Я думал о том, что она стоит, сжимает этот телефон, как будто он — единственная ниточка, и у неё глаза такие, будто она сейчас просто исчезнет!

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними стал тяжёлым, густым, как перед грозой. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё сжимается — я не хотела быть причиной этой войны.

И вдруг Турбо выдохнул, резко, зло, и махнул в сторону коридора:

— Кир, иди в зал. Пожалуйста. Просто… иди туда. Мы тут вдвоём сами разберёмся.

Я отшатнулась, будто он меня толкнул:

— Вы… вы меня выгоняете? Как ребёнка, который мешает взрослым ругаться?

— Нет! — почти одновременно выкрикнули они, но прозвучало это уже слишком поздно.

— Да именно так! — мой голос дрожал, но я не собиралась прятать эту дрожь. — Вы сейчас устроили тут разборки из‑за меня, а потом «иди, не мешай». Это вообще как?

Тим сжал и разжал кулаки, будто пытался вернуть себе контроль:

— Прости. Тут столько накипело, что лучше, если ты не будешь в эпицентре.

— В эпицентре?! — я горько усмехнулась, и в голосе сам собой прорезался тот самый подростковый сленг, который вылезал, когда меня доводили до предела. — Да я и есть этот эпицентр! А вы просто не хотите видеть, как я сгораю от того, что вы тут делите меня, как какой‑то лут в игре!

Я резко развернулась и пошла по коридору, каблуки стучали по полу, как выстрелы. На секунду мне хотелось, чтобы кто‑то крикнул: «Стой!» Но никто не крикнул.

Дверь в зал хлопнула за мной, отрезая этот коридор, этих двоих, их разборки.

А за спиной повисло тяжёлое, острое молчание. Я знала: теперь они остались друг напротив друга — и сейчас между ними не будет ни шуток, ни общих тем, ни воспоминаний. Сейчас будет только голая, злая правда. И каждый из них будет бить в самое уязвимое место, потому что оба знали, куда бить.

Я прислонилась к стене рядом с дверью, закрыла глаза и слушала, как внутри всё дрожит. И где‑то на краю сознания билась одна мысль: «Пусть только не дерутся. Пусть только словами…»

Из коридора донёсся голос Турбо — жёсткий, рваный:

— Знаешь, что самое обидное? Ты делаешь вид, что ты тут единственный, кто о ней думает.

— Я не делаю вид, — голос Тима звучал ровно, и от этой ровности становилось только страшнее. — Я просто не умею стоять и смотреть, как кому‑то плохо. В отличие от некоторых.

— Это ты на что намекаешь?

— Ни на что, — Тим не отступил, но и не стал подливать масла в огонь. Просто смотрел прямо, будто пытался удержать эту секунду, чтобы не переступить черту. — Просто говорю как есть.

— Как есть?! — Турбо резко провёл ладонью по волосам, будто хотел содрать с себя это напряжение. — Да ты вообще не знаешь, как у нас всё устроено! Не лезь туда, где не разбираешься!

— Так объясни! — Тим наконец повысил голос, и от этого в коридоре будто стало темнее, холоднее. — Объясни, почему ты пропадаешь, а потом влетаешь и делаешь её виноватой. Объясни, и я отстану. Но не надо делать из меня врага только потому, что тебе сейчас стыдно признаться, что ты накосячил.

Турбо замер. Его лицо на секунду будто потеряло все эмоции — стало пустым, как маска. А потом он медленно качнул головой, будто сбрасывая с себя этот разговор:

— Знаешь что? Не надо. Не надо тут из себя психолога строить. Ты ничего не понимаешь.

— Тогда скажи, что я не понимаю!

— Не скажу! — Турбо почти выкрикнул, а потом резко выдохнул, будто сам испугался собственной громкости. — Просто… не лезь, ладно? Это не твоё.

Тим сжал губы, и я видела, как он заставляет себя не отвечать. Как он буквально держит себя за горло, чтобы не сорваться.

— Ладно, — наконец сказал он тихо, почти без интонации. — Не моё. Прости, что влез.

— Да уж, — Турбо отвернулся, уставился в стену, будто там была написана какая-то важная правда. — В следующий раз просто проходи мимо.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, липкая, такая, что хотелось её разорвать, но ни у одного из них не осталось сил. Они стояли друг напротив друга, и между ними уже не было соперничества — только глухая стена, которую ни один не хотел ломать.

Первым двинулся Тим. Он просто развернулся и пошёл по коридору, ровно, без спешки, будто старался показать, что его это не задело. Но я-то видела, как напряжены его плечи.

Турбо ещё пару секунд постоял, будто ждал, что Тим обернётся, скажет что-то ещё. Но тот не обернулся. И тогда Турбо тоже пошёл — в другую сторону, как будто им вдруг стало невыносимо идти рядом.

Я стояла у стены, прижимая ладони к холодной плитке, и пыталась унять дрожь. Сердце колотилось где-то у горла, а в голове крутилось: «Ну вот. Они даже не попытались понять друг друга. Просто разошлись, как чужие».

Из зала доносился смех, музыка, чьи-то крики — всё это звучало сейчас как из другого мира. Я хотела просто исчезнуть, раствориться в этой толпе, чтобы никто не спрашивал, почему у меня глаза красные, а пальцы дрожат.

Но через пару минут дверь в коридор снова распахнулась. Сначала вошёл Тим. Он остановился на пороге, быстро оглядел коридор, будто искал что-то важное. Потом появился Турбо — он замер, вглядываясь в полумрак, и на его лице мелькнуло то самое выражение, когда ты понимаешь, что натворил, но не знаешь, как это исправить.

Они оба искали меня. Не друг друга — меня. И от этого внутри всё сжалось ещё сильнее.

Тим заметил меня первым. Его взгляд зацепился за меня, и он чуть замедлил шаг.

— Кир… — начал он, но голос прозвучал неуверенно, будто он сам не знал, что сказать дальше.

Турбо тоже увидел меня. Он шагнул вперёд, но тут же будто споткнулся о собственную неловкость.

— Ты… ты тут, — выдохнул он, и в этом «тут» было столько облегчения, что оно почти перекрыло всю ту злость, что звучала минуту назад.

Я хотела сказать что-то резкое, хотела снова вспыхнуть и вытолкнуть их обоих из своей жизни хотя бы на пять минут. Но слова застряли. Потому что в их глазах было не соперничество. Там была тревога. Настоящая.

— Да, — тихо сказала я, опуская руки. — Я тут.

Тим сделал ещё один шаг, остановился в паре метров от меня.

— Прости, что мы… — он махнул в сторону коридора, будто там осталась вся эта буря. — Что устроили этот цирк.

Турбо стоял чуть позади, будто давал Тиму сказать первым, но сам не сводил с меня глаз.

— И ты прости, — наконец выдавил он. — Я… я не должен был так. Просто когда я тебя увидел… с ним… у меня будто всё внутри перевернулось.

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как эта злость понемногу оседает, уступая место усталости.

— Я не хочу быть причиной ваших ссор, — сказала я, глядя на обоих. — Вообще не хочу. Если вы не можете нормально разговаривать, просто… не надо пытаться ради меня.

Тим чуть наклонил голову, будто принимая эти слова как удар, но не отводя взгляда.

— Мы попробуем, — тихо сказал он. — Нормально. Без криков.

Турбо кивнул, хотя в его глазах всё ещё мелькала тень напряжения.

— Попробуем, — повторил он.

Мы стояли в этом узком проходе — трое, которые минуту назад были на грани того, чтобы навсегда разойтись по разным углам. А теперь просто смотрели друг на друга, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Из зала снова донёсся чей-то смех, и Крис выглянула в коридор, прищурилась, увидев нас:

— Эй, вы там живы? Или мне уже начинать придумывать легенду для жюри, почему вы все трое пропали?

Я невольно улыбнулась — не широко, а так, будто сама удивлялась, что ещё могу улыбаться.

— Живы, — сказала я. — Сейчас придём.

Тим чуть подтолкнул меня в сторону зала, не касаясь, просто жестом показывая: «я рядом». Турбо шёл следом, и между нами больше не было той звенящей стены. Пока не было.

И когда мы вошли в зал вместе, я вдруг поняла: этот конфликт не закончился. Он просто ушёл в тень, затаился, чтобы потом снова дать о себе знать. Но сейчас… сейчас нам хватило просто стоять рядом и не воевать.