Не отвечай

Дом достался мне от дяди, которого я видел дважды в жизни. Первый раз — в детстве, когда он приехал на Новый год и подарил мне железную дорогу; второй — на похоронах отца, где стоял в стороне, мял в руках кепку и молчал. А потом пришло письмо от нотариуса: дядя умер, завещав мне свой дом в деревне. Я удивился, но отказываться не стал — квартиру в городе снимал, своего жилья не имел, а тут целый дом, пусть и в глуши.

Деревня называлась Ольховка: три десятка дворов, покосившаяся церковь, магазин-развалюха и бесконечные поля, уходящие к горизонту. Дом дяди стоял на отшибе, у самого оврага, заросшего крапивой и бузиной. Бревенчатый, с высокой крышей и резными наличниками — крепкий, но с каким-то затаившимся духом. Внутри три комнаты, кухня с печкой и подвал. О подвале я узнал не сразу — вход в него был закрыт тяжёлым люком в полу кухни, прикрытым половиком.

Первые дни я обустраивался: вынес старый хлам, проветрил комнаты, починил крыльцо. Соседи заходили знакомиться. Народ в Ольховке пожилой, настороженный. О дяде говорили неохотно.

— Странный он был, — сказала баба Нюра, жившая через дорогу. — В церковь не ходил, с людьми не общался. Всё в подвале своём сидел. Говорил, что слушает.

— Что слушает? — спросил я.

— А кто ж его знает. Может, воду. У него там колодец старый, ещё от прежних хозяев. Он его не засыпал, говорил — полезная вещь. Только воду из него не брал.

Я пожал плечами. Колодец в подвале — странно, но в старых домах всякое бывает. Решил заглянуть, когда разберусь с остальными делами.

Случай представился через неделю. Я сдвинул половик, поддел крышку ломом и открыл люк. Вниз уходила деревянная лестница, тёмная, скрипучая. Из подвала пахнуло сырой землёй и чем-то сладковатым — как подгнившие яблоки. Я посветил фонариком и начал спускаться.

Подвал оказался небольшим, с земляным полом и кирпичными стенами. Вдоль стен — стеллажи с пустыми банками и ржавый инструмент. А в дальнем углу, за грудой старых досок, я увидел его. Колодец.

Выложенный из потемневшего от времени камня, диаметром около метра, с низким бортиком. Сверху лежала тяжёлая деревянная крышка, придавленная кирпичом. Я подошёл, убрал кирпич, сдвинул крышку. Из колодца пахнуло холодом и той самой сладковатой гнилью, только гуще. Я посветил вниз — луч фонаря утонул в темноте, не достигнув дна. Глубина казалась бездонной.

Я бросил камешек. Тишина. Ждал всплеска — ничего. Камень просто исчез, будто его и не было.

— Глухой, — пробормотал я и уже хотел закрыть крышку, но тут из глубины донёсся звук.

Тихий, далёкий, похожий на вздох. Или на шёпот. Я замер. Звук повторился — теперь отчётливее. Кто-то там, внизу, дышал. Медленно, тяжело, как спящий великан.

Я захлопнул крышку, придавил кирпичом и быстро поднялся наверх. Сердце колотилось. Я пытался убедить себя, что это ветер или подземные воды, но внутри уже знал: там что-то есть.

Ночью я не мог уснуть. Лежал и прислушивался. Из-под пола, из подвала, доносился едва слышный гул — будто кто-то большой ворочался в тесном пространстве. Я включил свет, сел, закурил. Надо засыпать этот колодец. Завтра же попрошу помощи, залью бетоном или завалю камнями.

Утром пошёл к бабе Нюре. Она сидела на лавочке, лузгала семечки.

— Баб Нюр, что за колодец у меня в подвале?

Она перестала лузгать, посмотрела внимательно.

— А ты лазил туда?

— Заглянул. Глубокий очень. И звуки оттуда странные.

— Звуки, — она кивнула, будто ожидала. — Дядя твой тоже звуки слышал. Говорил, колодец этот не простой. Что он вниз ведёт, глубоко-глубоко, и там, на дне, кто-то живёт. Спит. А когда просыпается — еды просит.

— Какой еды?

— А я почём знаю? — она сплюнула шелуху. — Дядя твой кур одно время держал. Потом куры пропали. Он сказал — лиса. А я думаю — не лиса. Он их в колодец бросал. Кормил того, кто внизу.

Мне стало не по себе.

— Зачем?

— Чтобы не просыпался. Дядя твой говорил: если его не кормить — оно само вылезет и возьмёт, что захочет. А так — спит себе тихо. Дядя твой кур ему кидал, потом поросят, потом овец. А когда скотина кончилась — сам пропал.

— Как пропал? — я похолодел. — Он же умер, мне нотариус сказал.

— Может, и умер, — баба Нюра пожала плечами. — Только тела не нашли. Просто исчез. Я к нему зашла как-то — дверь открыта, в доме пусто. И крышка колодца сдвинута. Я заглянула — темно. И запах сладкий. Я крышку обратно положила и ушла. А через месяц нотариус приехал, сказал — признали умершим.

Я вернулся домой сам не свой. Значит, дядя кормил колодец живностью, а когда живность кончилась — отдал себя? Или его забрали? Я снова спустился в подвал, подошёл к колодцу. Крышка лежала на месте, придавленная кирпичом. Но из-под неё сочился тот самый сладковатый запах, и было слышно дыхание — теперь громче, ближе, будто тот, кто внизу, поднялся выше.

Я не стал открывать. Поднялся наверх, запер люк, задвинул половиком. Решил — завтра же вызову службу, пусть засыпают. Или уеду сам, к чёрту этот дом.

Ночью я проснулся от стука. Кто-то стучал в пол из подвала. Медленно, размеренно: тук-тук-тук. Я лежал, боясь шевельнуться. Стук перемещался — от люка к моей кровати, остановился прямо подо мной. И затих.

А потом я услышал голос. Тихий, глухой, идущий будто из-под земли.

— Есть хочу. Покорми меня.

Я зажмурился, накрылся одеялом с головой. Голос повторился, настойчивее:

— Есть хочу. Дай мяса. Живого.

Я не спал до утра. С первыми лучами солнца встал, оделся, схватил сумку и вышел из дома. На улице столкнулся с бабой Нюрой.

— Уезжаешь? — спросила она без удивления.

— Да. Не могу здесь оставаться.

— Оно тебя не отпустит, — сказала она тихо. — Ты его слышал. Теперь оно тебя знает. Будет звать. И ты вернёшься.

Я не ответил. Сел в машину и уехал.

В городе я снял квартиру, нашёл работу, попытался забыть. Первое время получалось. Но потом начались сны. Мне снился колодец: я стоял на краю и смотрел вниз, а из темноты на меня глядели глаза — огромные, белые, без зрачков. И голос шептал: «Есть хочу. Вернись. Ты обещал».

Я просыпался в холодном поту. Днём ходил разбитый, не мог сосредоточиться. Начал пить. По ночам, в тишине квартиры, мне слышался тот самый стук — тук-тук-тук — из-под пола, хотя я жил на пятом этаже, и подо мной были соседи.

Через месяц я понял, что не выдержу. Либо сойду с ума, либо вернусь. Я выбрал второе.

Дом встретил меня тишиной. Всё осталось как прежде, только пыли прибавилось. Я сдвинул половик, открыл люк, спустился в подвал. Крышка колодца была сдвинута, кирпич валялся рядом. Из колодца поднимался пар — тёплый, сладковатый.

Я подошёл, заглянул вниз. Темнота. И дыхание — близко, совсем рядом.

— Я вернулся, — сказал я. — Что тебе нужно?

Из глубины донёсся голос — теперь настоящий, не в голове, а из колодца.

— Мясо. Живое мясо. Ты обещал.

— Я ничего не обещал.

— Обещал, когда открыл крышку. Все, кто открывает, обещают. Дядя твой обещал. Кормил меня. Потом отдал себя. Теперь твоя очередь.

Я стоял на краю и смотрел в темноту. И вдруг увидел его. Оно поднималось — медленно, перебирая длинными бледными конечностями по каменным стенам колодца. Огромное, бесформенное, с белыми глазами без зрачков и круглым ртом, усеянным мелкими зубами. Оно приближалось ко мне, и я не мог пошевелиться.

— Не бойся, — прошептало оно. — Будет не больно. Просто отдай мне то, что я хочу. И я усну. Надолго. А ты будешь свободен. До следующего раза.

— Что ты хочешь? — выдохнул я.

— Часть тебя. Немного. Руку. Или ногу. Или глаз. Живое мясо. Я возьму, и ты уйдёшь. Как твой дядя. Он отдал мне руку. А потом вернулся и отдал всего себя. Ты можешь отдать немного.

Я посмотрел на свою левую руку. Представил, как кладу её на край колодца, а оно откусывает. Или отрывает. Или втягивает в себя.

— Нет, — сказал я и отшатнулся. — Я не дам.

— Тогда я возьму сам, — прошептало оно и рванулось вверх.

Я не помню, как выбрался из подвала. Очнулся на кухне, на полу. Левая рука была цела, но на запястье краснели следы — будто кто-то сжимал её холодными пальцами. Я закрыл люк, задвинул половиком, сверху поставил тяжёлый стол.

Теперь я живу в этом доме. Каждую неделю покупаю на рынке живую курицу или кролика. Спускаюсь в подвал, открываю крышку и бросаю в колодец. Слышу, как оно чавкает внизу, и голос говорит: «Мало. Ещё». Я бросаю ещё. Оно замолкает на несколько дней.

Я знаю, что это ненадолго. Однажды куриц и кроликов станет мало. Оно потребует большего. И тогда мне придётся решать — отдать часть себя или... найти кого-то другого. Как дядя, возможно, находил. В деревне иногда пропадают люди. Бродяги, пьяницы, случайные путники. Я теперь понимаю, куда они деваются.

Я не хочу об этом думать. Пока я просто кормлю его. И жду. Колодец в подвале не засыпать. Его можно только кормить. Или стать его пищей.

Выбирать мне. Пока я выбираю первое. Но с каждым днём голос из колодца становится громче. И однажды я, наверное, не смогу отказать.

А пока я сижу на кухне, слушаю стук из-под пола и считаю дни до следующей поездки на рынок. Живое мясо. Оно хочет живого мяса. И я его даю. Потому что боюсь, что иначе оно возьмёт меня.