Глава 17. Выбор
Июнь в Сеуле — это влажная духота, от которой плавится асфальт и мысли. Небо над городом висит белёсое, выцветшее, и солнце палит так, что даже в тени не спастись. Кондиционеры работают на пределе, а в метро пахнет разогретым металлом и чужим потом. Но Джисону нравилось. Ему нравилась эта липкая, потная, живая жара — она была настоящей, телесной, она не оставляла времени на бесплотные страхи.
Студия «Пятый такт» превратилась в его второй дом. Ким, старый ворчун, всё чаще оставлял его одного, доверяя не только сведение, но и общение с клиентами. Джисон записывал молодых рэперов из Хондэ, сводил демки для инди-групп, однажды даже помог записать джингл для рекламы собачьего корма — и смеялся над этим весь вечер, пересказывая Чану.
Деньги появились. Небольшие, но свои. Он больше не чувствовал себя нахлебником, не вздрагивал при взгляде на банковское приложение. Более того — он начал откладывать. На новое оборудование, на собственное жильё, на будущее, в которое он снова поверил.
Июньским утром, когда Джисон сидел в студии и правил эквалайзер на очередном треке, телефон завибрировал. Он глянул на экран мельком, ожидая сообщение от Чана или кого-то из клиентов, и замер.
«Привет. Это Минхо».
Сердце стукнуло где-то в горле, но уже через секунду выровнялось. Никакой паники. Никакого холодного пота. Просто удивление. И — странное дело — спокойствие. Джисон отложил наушники и открыл сообщение.
«Я долго думал, прежде чем написать. Не хочу тебе мешать. Просто хотел сказать: я продолжаю терапию. Многое понял. И я правда сожалею. Не для того, чтобы ты вернулся, — просто чтобы ты знал. Ты не заслужил того, что я делал. Ты вообще ничего плохого не заслужил».
Джисон перечитал сообщение дважды. Потом встал, подошёл к окну и выглянул на улицу. Там, внизу, кипела жизнь: торговцы раскладывали товар, школьники бежали с урока, женщина с коляской пыталась объехать припаркованный не по правилам мопед. Обычный день. Обычный мир. А в руке — телефон, и в нём — слова, которые он когда-то мечтал услышать.
Он не ответил сразу. Допил кофе, закончил сведение, отправил трек клиенту. Только потом, сидя в тишине выключенной студии, набрал:
«Привет. Спасибо за сообщение».
Пауза. Потом ещё одно:
«Я не готов встречаться. Но я ценю, что ты работаешь над собой. Надеюсь, у тебя получится».
Ответ пришёл через минуту:
«Спасибо. Этого достаточно. Береги себя».
Джисон выключил телефон и долго сидел в тишине, слушая, как гудит кондиционер.
Вечером он рассказал Чану. Тот выслушал, кивнул.
— Что ты чувствуешь?
— Спокойствие, — Джисон пожал плечами. — Раньше я бы побежал. Раньше я бы уже собирал вещи. А сейчас... я просто хочу, чтобы у него всё наладилось. Без меня.
— Это называется «закрыть гештальт», — Чан улыбнулся. — Ты молодец.
— Я просто устал злиться, — сказал Джисон. — Злость — она тоже выматывает. А у меня теперь есть дела поинтереснее.
На следующий день случилось кое-что ещё. Джисон, проверяя почту, наткнулся на письмо от координатора летней стажировки. Той самой, от которой он отказался в декабре. Он открыл его с замиранием сердца.
«Уважаемый Хан Джисон, в связи с расширением программы мы рады предложить вам повторное место на летней стажировке...»
Он дочитал до конца. Потом перечитал ещё раз. Подтверждение нужно было прислать до конца недели — без штрафов, без дополнительных условий. Просто второй шанс, упавший в руки, как спелое яблоко.
Весь вечер Джисон ходил сам не свой. Сидел на диване, смотрел в стену, прокручивал в голове все «за» и «против». Стажировка — это три месяца плотной работы. Возможно, переезд в другой район, потому что добираться от Манвондона до студии было долго. Меньше времени на подработку, меньше денег. Но зато — опыт, строчка в резюме, шаг к настоящей карьере.
— Ты чего такой? — спросил Чан, заметив его состояние.
Джисон молча протянул ему телефон с открытым письмом. Чан пробежал глазами и присвистнул.
— Это же круто.
— Да. Но я не знаю, справлюсь ли. А вдруг я снова... вдруг я не готова?
— Ты про стажировку или про Минхо? — спросил Чан.
Джисон задумался.
— Наверное, и про то, и про другое. Вдруг я переоцениваю свои силы? Вдруг я снова сломаюсь?
Чан сел рядом.
— Тогда ты сломаешься, а потом снова соберёшься. У тебя уже есть опыт. Но я не думаю, что сломаешься. Ты гораздо сильнее, чем был в декабре.
— Ты правда так считаешь?
— Я знаю.
Джисон кивнул. И на следующее утро написал координатору: «Подтверждаю участие».
Остаток июня пролетел как один день. Джисон работал в «Пятом такте» по вечерам, а днём занимался подготовкой к стажировке: читал материалы, которые прислали заранее, освежал теорию, собирал портфолио из треков, записанных за последние месяцы. Времени на пустые раздумья не оставалось, и это было хорошо.
Он съехал от Чана. Не потому что хотел — потому что стажировка проходила в Каннаме, и дорога от Манвондона занимала полтора часа в один конец. Ким, его начальник, неожиданно предложил свободную комнату в своей квартире — он жил один, в просторной трёшке недалеко от студии. «Будешь за жильё помогать с арендой, — сказал он. — И перестанешь мотаться через весь город».
Чан помог с переездом. Они загрузили вещи Джисона — два рюкзака и синтезатор — в такси и поехали через Сеул. В салоне пахло освежителем с ароматом хвои, водитель слушал трот, и музыка эта, старомодная и протяжная, создавала странный контраст с моментом.
— Не пропадай, — сказал Чан, когда они разгрузились у нового дома.
— Ты от меня не отделаешься, — Джисон обнял его — крепко, до хруста. — Ты мой якорь. Якоря не бросают.
Чан засмеялся и хлопнул его по спине.
— Ладно, давай. У тебя новая жизнь начинается.
Новая жизнь началась с понедельника. Стажировка оказалась сложнее, чем Джисон ожидал. Продюсерский центр в Каннаме был местом серьёзным: стеклянные стены, дорогое оборудование, люди в наглаженных рубашках. Джисон чувствовал себя неуклюжим среди них — в мятой футболке, с самодельным портфолио на флешке. Но уже к концу первой недели он понял: он справляется. Его хвалят. Его ставят в пример. Одна из кураторов, услышав его трек, спросила: «Это ты сам написал? Серьёзно? У тебя талант».
Он возвращался домой поздно вечером, уставший, но счастливый. Комната у Кима была маленькой, но уютной: окно во двор, письменный стол, синтезатор в углу. Джисон ложился на кровать и смотрел в потолок, по которому скользили тени от листвы за окном.
Он думал о том, какой долгий путь прошёл. От сентября до июня. От того дождливого ужина, где Минхо впервые сказал резкие слова, до сегодняшнего дня, когда ему сказали: «У тебя талант». От человека, который боялся собственных желаний, до человека, который подтвердил стажировку, не спрашивая ни у кого разрешения.
Иногда ему всё ещё снился Минхо. Не кошмары — просто сны. Они сидели на кухне, пили чай, и Минхо говорил что-то обычное, а Джисон слушал и не чувствовал страха. Однажды он проснулся с мыслью: «Я простил?» — и не нашёл ответа. Может быть, прощение — это не точка, а процесс. Может быть, он ещё в пути.
Но одно он знал точно. Он больше не жертва. Не тень. Не «растение». Он — Хан Джисон. Продюсер. Музыкант. Друг. Человек, который проходит стажировку в Каннаме и пишет треки по ночам. Человек, у которого впереди целая жизнь.
Июнь заканчивался. За окном стрекотали цикады — первые в этом году. Джисон включил синтезатор и начал наигрывать мелодию. Лёгкую, светлую, чуть меланхоличную — как июньский вечер, как прощание с тем, что было, как обещание того, что будет.