Глава 15. Рецидив
Три недели — срок достаточный, чтобы начать забывать. Достаточный, чтобы боль притупилась, чтобы голос Минхо в голове стал тише, чтобы ритм новой жизни — студия, прогулки, вечерние разговоры с Чаном — приобрёл привычность. Джисон почти убедил себя, что справился. Что вырвался. Что оставил всё позади.
Апрель подходил к концу. Деревья оделись свежей зеленью, на клумбах возле университета высадили первые цветы, а студенты всё чаще сидели на траве с конспектами, подставляя лица солнцу. Джисон почти закончил новый трек — первый за полгода, — и Чан говорил, что это лучшая его работа. Он почти верил.
В тот день он возвращался со встречи в деканате — пришло подтверждение, что его заявление на летнюю стажировку принято, нужно было заполнить ещё несколько бумаг. Джисон шёл через кампус, вдыхая запах цветущей сакуры, и думал, что жизнь, кажется, налаживается.
Минхо стоял у входа в музыкальный корпус.
Джисон заметил его не сразу — сначала увидел тень на асфальте, длинную и тонкую, потом поднял глаза и замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле.
Минхо выглядел иначе, чем три недели назад. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в мятой футболке, будто одевался в темноте. От прежнего уверенного танцора, чеканившего шаг по студии, не осталось и следа. Перед Джисоном стоял уставший, потерянный человек.
— Привет, — сказал Минхо. Голос был хриплым, чужим.
— Привет, — ответил Джисон, остановившись на расстоянии вытянутой руки. Ближе подходить не хотелось.
— Ты заблокировал мой номер.
— Да.
— Я заслужил, — Минхо кивнул, глядя куда-то в сторону. — Я много чего заслужил.
Повисла пауза. Студенты обходили их, не замечая — двое парней на дорожке, обычная сцена. На сакуре щебетали воробьи. Солнце припекало, и асфальт пах пылью и теплом.
— Я хотел поговорить, — сказал Минхо. — Не по телефону. Лично.
— О чём?
— О том, что я натворил, — Минхо наконец поднял глаза. — О том, как я с тобой обращался. Я... я много думал. И я понял, что был... я был...
Он замолчал, будто слово застряло в горле.
— Ты был абьюзером, — сказал Джисон спокойно. — Можешь не подбирать синонимы.
Минхо вздрогнул. Слово ударило его, как пощёчина — Джисон видел это по тому, как дрогнули его ресницы, как сжались губы. Но он не стал спорить.
— Да, — сказал он тихо. — Наверное, так.
И тогда Джисон почувствовал, как внутри что-то надламывается. Не от жалости — нет, жалость он себе запретил. От усталости. От того, что этот человек, который контролировал каждую минуту его жизни, теперь стоял перед ним, сломленный, и просил... чего? Прощения? Понимания?
— Зачем ты пришёл? — спросил Джисон.
— Я хочу, чтобы ты знал: я понимаю, что был неправ. Я давил на тебя. Я манипулировал. Я... — Минхо осёкся. — Я начал ходить к психологу.
Джисон моргнул. Этого он не ожидал.
— Серьёзно?
— Да. Уже две недели, — Минхо грустно усмехнулся. — Она говорит, у меня проблемы с контролем и... с эмпатией. Что я переношу на других свои страхи. Я не всё понимаю пока. Но я пытаюсь.
Солнце скрылось за облаком, и на кампус упала тень. Воробьи замолчали. Где-то вдалеке зазвенел велосипедный звонок, и звук этот, резкий и короткий, разорвал тишину.
— Это хорошо, — сказал Джисон медленно. — Что ты ходишь. Это правда хорошо. Но это не меняет того, что было.
— Я знаю.
— Ты изменял мне. Ты врал. Ты заставил меня поверить, что я ничтожество.
— Я знаю, — голос Минхо сорвался. — Я каждый день об этом думаю. Каждый день.
Джисон смотрел на него и чувствовал странную смесь эмоций. Гнев — да, гнев всё ещё был, он никуда не делся. Но к нему примешивалось что-то ещё. Что-то похожее на грусть. На сожаление. Не о том, что он ушёл — нет, об этом он не жалел. А о том, что всё так вышло. Что человек, которого он когда-то любил, оказался настолько сломанным.
— Я не могу вернуться, — сказал Джисон. — Даже если ты изменишься. Даже если станешь другим человеком. Я не могу.
— Я не прошу возвращаться, — Минхо покачал головой. — Я просто хотел, чтобы ты знал. Что я признаю. Что я был неправ. И что... — он замолчал, подбирая слова. — Ты не ничтожество. Ты никогда им не был. Это я... я проецировал на тебя свои страхи. Свою неуверенность. Ты был талантливым, ярким, а я боялся, что ты уйдёшь. И вместо того чтобы поддержать тебя, я пытался... погасить.
Джисон опустил глаза. Под ногами треснул асфальт, и в трещине пробивалась трава — тонкая, зелёная, упрямая.
— Спасибо, что сказал, — произнёс он. — Это... важно. Но я не могу сейчас с тобой общаться. Может быть, когда-нибудь. Не сейчас.
— Я понимаю, — Минхо кивнул. — Я не буду тебя преследовать. Просто... если когда-нибудь захочешь поговорить — я буду ждать.
Он развернулся и пошёл по аллее прочь. Джисон смотрел ему вслед, на ссутуленные плечи, на неуверенную походку, и сердце сжималось. Не от желания вернуть. От жалости — да, от человеческой, простой жалости к тому, кто потерял всё из-за собственных демонов.
Когда силуэт Минхо скрылся за поворотом, Джисон выдохнул. Он не заметил, как всё это время сжимал кулаки. Разжал пальцы — на ладонях остались следы от ногтей.
Он постоял ещё немного, глядя на сакуру, на лепестки, медленно кружащиеся в воздухе, на студентов, спешащих по своим делам. Мир продолжался. И он продолжался вместе с ним.
Вечером, лёжа на диване, Джисон рассказал Чану о встрече. Тот слушал молча, не перебивая, и только когда Джисон закончил, спросил:
— Как ты себя чувствуешь?
— Странно, — Джисон уставился в потолок. — Он сказал всё, что я хотел услышать. Что он был неправ. Что я не ничтожество. Что он ходит к психологу. Я должен чувствовать облегчение, да?
— А ты что чувствуешь?
— Пустоту, — честно ответил Джисон. — И жалость. И злость — меньше, чем раньше, но всё ещё злость. И... надежду.
— Надежду? — Чан приподнял бровь.
— Не на него. На себя. На то, что я смогу жить дальше. Что я уже живу.
Чан кивнул и ничего не сказал. Он включил музыку — тихую, без слов, — и они сидели в полумраке гостиной, слушая, как джазовое фортепиано перебирает аккорды.
— Знаешь, — сказал Джисон через некоторое время, — когда я жил с ним, мне казалось, что я не смогу без него. Что я исчезну. Рассыплюсь.
— А на самом деле?
— А на самом деле — вот он я. Сижу. Дышу. Пишу музыку. Существую.
— Ты больше чем существуешь, — Чан улыбнулся. — Ты живёшь.
Джисон закрыл глаза. За окном шумел вечерний Сеул — гул машин, голоса прохожих, далёкий смех. Всё это было жизнью. И он был её частью — не тенью, не придатком, не чьей-то собственностью. Просто Хан Джисон. Свободный. Настоящий. Живой.