Глава 1: домовой
Тишина стояла в доме такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Вся семья давно спала: хозяин мерно посапывал на печи, прикрыв рот густыми усами, хозяйка видела седьмой сон, подложив под щеку ладонь. За окном, в темном небе, висела полная луна — круглая, тяжелая, словно только что выпеченный каравай. Её бледный свет просачивался сквозь занавески, ложился на дощатый пол серебряными дорожками и освещал небольшую суетливую фигурку посреди избы.
Домовой сегодня задержался на ночной «работе» дольше обычного. А всё потому, что соседка, тётка Аграфена, днём принесла целое блюдце с печеньем — рассыпчатым, сдобным, посыпанным сахарной пыльцой. Взамен она попросила у хозяйки кринку парного молока. Хозяйка, конечно, налила, но маленькую глиняную чашку с остатками молока — сливочного, вкусного — оставила на столе. Видно, для него, для домового. Он это сразу понял. Как не понять? Молоко специально не убрали в погреб, печенье оставили на краю — значит, угощают.
Домовой был ростом не больше кота, но куда более основательный. Шерсть на нём — густая, коричневая, с рыжеватым отливом — топорщилась в разные стороны. Особенно длинные пряди вечно лезли на глаза, и домовой каждые несколько секунд поправлял их маленькой ладошкой с круглыми пальцами. Ему это ужасно мешало, особенно сейчас, когда он с наслаждением уплетал угощение.
Он сидел прямо на столе, свесив ноги, и с чавканьем макал печенье в молоко. Глаза его — маленькие, черные, как бусинки — довольно щурились. Он урчал, как сытый кот, и время от времени потирал живот. Съев добрую половину того, что ему оставили, домовой вытер усы тыльной стороной ладони, шумно вздохнул и спрыгнул на пол — легко, бесшумно, словно пушинка.
Сегодня у него было ещё много работы. Вернее, одно важное дело: вернуть кольцо.
Колечко было серебряное, с крошечным зелёным камушком. Несколько дней назад домовой взял его поиграть — любил катать колечко по полу, слушать, как оно звенит, примерять на свой мохнатый палец (оно, конечно, всё равно было велико). А днём старшая дочь хозяев, Марта — девочка лет тринадцати, с длинной русой косой — вдруг хватилась пропажи. Она обыскала всю горницу, заглянула под кровать, перетряхнула сундук, а потом, чуть не плача, сказала в пустоту: «Домовой, миленький, отдай, пожалуйста. Кольцо маменькино, мне его на память о бабушке оставили».
И домовой, хоть и любил шалить, но зла не помнил. Да и голос у Марты был такой ласковый, что он и самому расхотелось прятать.
Теперь он сидел на корточках у изголовья её кровати. Девушка спала, раскинув одну руку, и тихо дышала во сне. Домовой бережно достал из-за пазухи колечко — оно поблескивало в лунном свете — и положил его прямо рядом с её подушкой, на расшитую наволочку. Потом аккуратно поправил край одеяла, чтобы утром она проснулась и сразу заметила возвращенную драгоценность.
Довольно улыбнувшись (изо рта торчал один длинный, чуть кривой зуб), он отошёл к столу, где ещё оставалась посуда: кринка из-под молока, пара глиняных плошек, деревянная ложка.
Домовой потер ладошки — маленькие, тёплые — и провел руками по каждой кринке. Сначала сверху вниз, потом по кругу. Грязь, невидимая глазу, но такая неприятная для его чутких пальцев, осыпалась мелкой пылью и исчезла. Посуда стала чище, словно её только что вымыли родниковой водой. Он знал: хозяйка утром будет удивляться, почему после ужина мыть почти ничего не осталось.
Закончив с этим, домовой огляделся, ища новую забаву. Взгляд упал на лавку, а точнее — под лавку. Там лежала мелкая бусинка, которую он на прошлой неделе стащил с подвески… той же Марты. Подвеска была бисерная, и бусинка выпала сама собой, но домовой подхватил её и закатил под лавку. Теперь он сел на корточки в углу, прижался спиной к тёплому боку печи и начал катать бусинку по полу туда-сюда. Она была прозрачной, с синим отливом, и приятно щекотала пальцы.
«Интересно, — думал он, — когда Марта заметит пропажу и этой безделушки? Завтра? Или через неделю? А может, начнет ругаться?» В душе он хихикнул. Конечно, он вернёт и бусинку. Но не сразу. Пусть сперва попросит. Вежливо. Как положено.
Наигравшись в своё удовольствие, домовой тихо, словно тень, выскользнул из избы во двор. Луна уже клонилась к закату, но было всё ещё светло. Он прошлёпал босыми ступнями по холодной земле до конюшни. Там пахло сеном, лошадиным потом и тёплым навозом. Бурая лошадь — Звёздочка — спала стоя, изредка подрагивая ухом. Но когда домовой приблизился, она открыла один большой влажный глаз и тихо фыркнула — не испуганно, а скорее приветливо.
Он погладил её по мягкому носу, потом по широкой щеке. Шерсть под его ладонью была густой и тёплой. Домовой хитро улыбнулся, полез на перекладину и принялся заплетать лошадиную гриву в мелкие тугие косички. Работал он быстро и ловко — пальцы мелькали, как веретено. Через десять минут грива превратилась в замысловатое плетение.
«Вот удивится утром конюх!» — довольно подумал домовой, слезая.
На горизонте начала разгораться бледно-розовая полоска — занимался рассвет. Петух в соседнем дворе хрипло прокашлялся и выдал первую пробную трель. Пора было возвращаться.
Домовой снова скользнул в избу, бесшумно прошел мимо спящих, уселся на своё любимое место — за печью, в тёплый уголок из войлока и тряпок. Остатки угощения — три печенья и половина чашки молока — всё ещё ждали его. Он бережно собрал всё, съел до крошки, облизал чашку языком и, сытый и довольный, свернулся калачиком.
«Хорошая работа, — подумал он засыпая. — Молоко вкусное. И Марта завтра будет рада. А бусинку… бусинку оставлю себе ещё на недельку. Пусть полежит».
С первыми лучами солнца, коснувшимися оконной рамы, домовой уже спал без задних ног, тихонько посапывая в такт утреннему птичьему щебету.
Конец первой главы.