Глава 11. Музыкальный колледж - первое дыхание
Колледж при консерватории оказался другим миром. Здесь не было школьных коридоров, переполненных шепотками. Здесь были звуки. Тысячи звуков: гаммы, арпеджио, отрывки сонат, плач скрипок, рык фаготов, бархатный шёпот виолончелей.
Я поступила на отделение струнных инструментов. Моим педагогом стала Вера Павловна Соболева — женщина лет шестидесяти, с сединой в пучке и руками, которые помнили прикосновения к инструментам ещё советской выделки. Она посмотрела на меня на вступительном экзамене, когда я играла сюиту Баха до-мажор, и сказала:
— У тебя в пальцах боль. Это хорошо. Но зажим убери. Меняй хват.
Я не поняла тогда, что она имела в виду не только виолончель.
Общежитие было старым, с облезлой краской на батареях и вечно шумящими трубами. Мне досталась комната на троих: я, Настя-флейтистка (вечно истеричная, вечно влюблённая в кого-то) и Катя-пианистка (молчаливая, с огромными очками и коллекцией партитур). Они не знали моей истории. Я не рассказывала.
Первые месяцы я почти не разговаривала. Ходила на пары, в столовую, в библиотеку, в класс. Играла. Играла до онемения пальцев, до мозолей, до крови. Вера Павловна говорила: «Техника у тебя есть. Эмоции — глубже. Саша, ты не живёшь музыку, ты в ней прячешься».
Она была права. Я пряталась. Я ныряла в нотный стан как в тёмную воду, где не было Адель, не было лагеря, не было слова «больная», не было глаз, которые я видела каждую ночь в своих снах — растерянных, молящих, карих с золотом.
Но по ночам, когда Настя и Катя засыпали, я лежала с открытыми глазами и перебирала в памяти тот разговор у школы. «Я тебя люблю. До сих пор».
Я ненавидела её за эти слова. И любила. И ненавидела себя за эту любовь.