Эпизод 1
Моя жизнь была похожа на самую дорогую фарфоровую куклу в витрине: безупречная, восхитительная и запертая под стеклом, где до нее нельзя было дотронуться. А я мечтала упасть с полки, чтобы наконец-то узнать, каково это - иметь сколы и трещины.
Каждое утро я просыпалась не от будильника, а от тихого скрежета жалюзи, которые поднимал дворецкий. Первое, что я видела, - это идеальный газон, подстриженный с математической точностью, символ моей безупречной и предсказуемой жизни.
У меня было всё: собственная конюшня, карта черного цвета и фамилия, которая открывала любые двери. И единственное, чего я отчаянно хотела, - это чтобы хоть одна из этих дверей вела куда-то за пределы предписанного ей будущего.
Платье для бала стоило больше, чем годовая зарплата горничной Элизы. Шелк был холодным и бесшумным, как сама я научилась быть за семнадцать лет жизни в особняке на холме.
Богатство не защищает от одиночества. Оно лишь делает его более просторным и тихим. Я поняла это в пять лет, когда заблудилась в тридцати комнатах своего дома, и никто не услышал мой плач.
Письмо с извещением о банкротстве отца пришло в позолоченном конверте. Ирония не ускользнула от меня. Мир, который я знала, рухнул за время, которое требуется, чтобы прочитать три абзаца на плотной льняной бумаге.
Вечер опускался быстро: сентябрьское солнце уже клонилось к крышам, и улицы города окрашивались в тёплые, но усталые тона. Келли - восемнадцатилетняя ученица, в лёгком плаще, с рюкзаком и папкой с контрольными - шла домой, уже привычным с недавнего времени, маршрутом через переулок, где автобусная остановка и пара ларьков.
День был тяжёлым: математика, репетиция в театральном кружке, разговор с отцом по телефону, который прерывался обещаниями, что он всё урегулирует. Телефон в кармане шлёпал уведомлениями; экран показывал, что заряд на исходе.
Когда я свернула в короткую улицу, мир как бы сузился: движение стало реже, люди - дальше друг от друга. Сначала я не обратила внимания - рядом мелькнул силуэт мужчины, затем ещё два.
Один из них - в траурном пальто, с наклонённой шапкой - подошёл слишком близко, будто по ошибке, и извинился, голосом, в котором не было вежливости. Другой остановился у выходного свода, казалось, наблюдая за домами, третий - положил руку на капюшон моего плаща.
Сердце учащённо застучало; я сделала шаг в сторону, но путь назад уже перегородил автомобиль, припаркованный слишком близко к бордюру.
«Простите, девушка, вы не подскажете дорогу?» - сказал первый, но в его словах не было вопроса.
Он приблизился, и в нос ударил запах табачного дыма и пота. Я замялась, ответ потянулся невнятно, в сумке зазвонил телефон - звонок от отца.
Я хотела поднять его, но рука, которая коснулась моего локтя, была твердой и владеющей: не скажешь «помогите», не прокричишь - голос в горле застыл.
В секундном колебании - слишком коротком, чтобы позвать людей, дорваться - двое мужчин мягко, словно тяжёлые тени, обступили меня с обеих сторон. Они говорили тихо, почти ласково, но глаза их не смеялись.
Я потянулась за телефоном; звонок оборвался. Кто‑то схватил меня за руку и повёл. В голове мелькали бессвязные мысли: «это не может быть»; «папа, где ты»; в ушах звенело от адреналина.
Как только меня затолкнули на заднее сиденье внедорожника, один из мужчин - тот, что был в кожаной куртке - навалился сверху, блокируя мои движения. Я попыталась вскрикнуть, но к моему лицу прижали ладонь в кожаной перчатке, пахнущей бензином и холодным металлом.
«Не дергайся, если не хочешь, чтобы мы применили что-то потяжелее», - прошипел он прямо мне в ухо и заклеил скотчем рот.
Второй мужчина, сидевший в костюме, достал из кармана сложенный кусок плотной черной ткани. Это был мешок из грубого нейлона с затяжкой. Одним резким, отработанным движением он натянул его мне на голову.
Мир исчез. Внутри мешка было душно, пахло пылью и чем-то химическим. Ткань неприятно царапала кожу лица, а затяжка на шее сомкнулась достаточно плотно, чтобы я не могла его скинуть, но могла дышать - хрипло и часто.
Следом за мешком последовала и толстая, похожая на канат верёвка. Он грубым движением стянул мои руки за спиной и упорно, почти мастерски связал их, не давая ни малейшего шанса на освобождение.
«Поехали», - коротко бросил тот, что сидел впереди.
Машина рванула с места. Я чувствовала, как моё тело швыряет из стороны в сторону на поворотах. Лишенная зрения, я пыталась ориентироваться по звукам и ощущениям.
Вот взвизгнули тормоза на светофоре. Вот послышался гул моста - значит, они пересекают реку. Я пыталась считать повороты: «Направо... долго прямо... снова направо...». Но вскоре скорость увеличилась, шум города сменился ровным шелестом шин по скоростной трассе, и я окончательно потеряла счет времени.
Для меня это длилось вечность. В темноте мешка страх раздувался до невероятных масштабов. Каждое движение похитителей, каждый шорох одежды рядом заставляли меня вздрагивать.
Спустя примерно сорок минут характер движения изменился. Машина съехала с асфальта, и её начало трясти на гравии. Я услышала, как впереди открываются тяжелые автоматические ворота - характерный металлический лязг и гул механизма. Машина проехала еще немного и замерла.
«Приехали. Выгружай товар», - раздался голос водителя.
Дверь открылась, и меня грубо вытащили наружу. Я почувствовала свежий, холодный лесной воздух, пахнущий хвоей и дорогой парфюмерией - контраст был пугающим. Меня вели под локти, ноги заплетались, я спотыкалась о невидимые ступени.
«Выше ноги, принцесса, здесь лестница», - хмыкнул один из мужчин.
Судя по эху, мы вошли в огромное помещение. Звук шагов по мрамору отдавался от высоких потолков. Но вели меня не вверх, а вниз.
Скрипнула тяжелая дубовая дверь, и потянуло холодом и сыростью. Мы начали спускаться по узкой винтовой лестнице. С каждым шагом звук наших шагов становился всё более глухим, «подвальным».
Наконец, меня остановили. Послышался скрежет железного засова. Меня толкнули вперед, и я упала на колени на холодный, влажный бетонный пол.
«Сиди тихо. Хозяйка скоро придет поговорить», - сказал голос сверху.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Засов встал на место. Я осталась одна в абсолютной темноте своего мешка, в подвале огромного особняка, который стал моей тюрьмой.