История №5. Слушатель №2
Барахолка у ДК «Железнодорожников» по воскресеньям напоминала мне о детстве. Те же раскладные столы, те же бабки с авоськами, тот же запах пыли, старых книг и нагретого на солнце пластика. Я приходил сюда не столько за покупками, сколько за атмосферой — здесь можно было найти то, чего уже не купишь в магазинах. Советские транзисторы, ламповые приёмники, катушечные магнитофоны, коробки с радиодеталями. Всё это лежало на прилавках, как останки ушедшей цивилизации, и ждало тех, кто ещё помнил, как этим пользоваться.
В то воскресенье я пришёл без особой цели. Просто побродить, развеяться. Жена с утра устроила скандал из-за какой-то ерунды — кажется, я забыл вынести мусор или не так посмотрел на её мать по скайпу. Я уже не помнил. В голове гудело, и хотелось просто побыть одному, среди вещей, которые молчат и не требуют объяснений.
Я прошёл мимо ряда с одеждой, мимо стола с ржавыми инструментами, мимо старухи, торговавшей фарфоровыми статуэтками. У самого края, в тени облупленной стены ДК, сидел старик. Он был одет в замызганный ватник, несмотря на то, что на улице стоял сентябрь и было ещё тепло. На голове — мятая кепка, надвинутая на глаза. Перед ним на расстеленной газете лежало немного: пара старых утюгов, моток проводов, стопка пластинок без конвертов и — кассетный плеер.
Я сразу его заметил. «Электроника-324». Чёрный, с серебристыми кнопками, с характерной решёткой динамика. У меня был такой в юности, я заслушивал на нём «Кино» и «Наутилус», пока лента не зажёвывалась и не приходилось вытаскивать её карандашом. Я присел на корточки и взял плеер в руки. Корпус был потёртый, но целый. Кнопки нажимались туго, но с характерным щелчком. Рабочий.
— Сколько? — спросил я, не поднимая головы.
Старик молчал. Я поднял глаза. Он смотрел куда-то мимо меня, в толпу, и лицо у него было такое, будто он мыслями где-то далеко. Потом перевёл взгляд на плеер, на меня, и буркнул:
— Забирай за сотню. Там и кассета внутри. Лента рабочая, с радио когда-то списанная.
Я хмыкнул. Сотня — это даром. Даже если плеер не заведётся, на запчасти сгодится. Я полез в карман, достал мятую купюру и протянул старику. Он схватил её, сунул в карман ватника, подхватил газету с оставшимся барахлом и, не прощаясь, засеменил прочь, растворившись в толпе раньше, чем я успел что-то сказать.
— И вам спасибо, — пробормотал я в пустоту и сунул плеер в рюкзак.
Дома я прошёл прямо в мастерскую. Так я называл вторую комнату, заставленную стеллажами с моей коллекцией. Здесь пахло старой изоляцией, канифолью и пылью — запах, который жена ненавидела и из-за которого мы ссорились каждый раз, когда она заходила сюда без спроса. Я сел в продавленное кресло, поставил плеер на стол и открыл крышку.
Внутри действительно была кассета. Обычная, компактная, без опознавательных надписей. Пластик корпуса был гладким, без следов наклейки — словно её специально зачистили. Я покрутил её в руках, поднёс к свету. Окошко с лентой было мутным, но сама лента выглядела целой, без перекосов и заломов.
Я вставил кассету в плеер, достал из ящика стола старенькие наушники «ТДС-3» с поролоновыми амбушюрами, которые я берёг для таких случаев, и воткнул штекер в гнездо. Надел наушники. Поролон приятно сдавил уши, отрезав внешние звуки. В мастерской стало тихо, только слышно было, как за окном шумит ветер и где-то далеко лает собака.
Я нажал клавишу воспроизведения.
Сначала — шипение. Мягкое, аналоговое, с лёгким потрескиванием, как бывает на старых плёнках, записанных с эфира. Я прикрыл глаза, ожидая услышать что-то знакомое — может, песню, может, обрывок радиопередачи начала девяностых. Такие находки я любил больше всего. Голоса из прошлого, которые уже никто не помнит, кроме магнитной ленты.
Шипение прервалось щелчком, и из наушников зазвучал голос.
Мужской, глухой, с характерными интонациями диктора местного радио — такими, какими объявляют прогноз погоды или программу передач. Голос звучал ровно, безэмоционально, но в нём было что-то странное. Какая-то неестественная чёткость, словно диктор сидел не в студии, а прямо у меня в голове.
— Здравствуйте, — произнёс голос. — В эфире Владимир Сергеевич Ярцев. Сегодня двенадцатое апреля тысяча девятьсот девяносто четвёртого года.
Я нахмурился. Двенадцатое апреля? Девяносто четвёртый? Я ожидал услышать что-то из той эпохи, но не настолько конкретное. Обычно на таких кассетах записаны сборники песен или обрывки эфиров без дат. А тут — точное число, полное имя диктора. Странно.
Голос продолжал:
— А сейчас — сводка событий текущего дня для слушателя Романа Берестова.
Я замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, отдаваясь в висках. Роман Берестов. Моё имя. Моя фамилия. Откуда? Как?
— Утро началось с ссоры с женой, — бесстрастно продолжал голос. — Причина — забытое обещание вынести мусор и неприязненный взгляд в сторону тёщи во время видеозвонка. На завтрак была яичница из двух яиц, подгоревшая с одного края. Кофе растворимый, три ложки сахара, как вы любите.
Я сдёрнул наушники и швырнул их на стол. В мастерской было тихо. Я сидел, вцепившись в подлокотники, и слушал, как колотится сердце. Этого не могло быть. Кто-то разыгрывает меня. Кто-то записал это специально. Но откуда они знают про яичницу? Про три ложки сахара? Про ссору с женой, которая случилась всего несколько часов назад?
И тут из динамика плеера снова зазвучал голос. Я забыл, что у «Электроники-324» есть внешний динамик, и он включается автоматически, если выдернуть наушники. Голос Владимира Сергеевича Ярцева заполнил мастерскую — глухой, монотонный, неестественно чёткий.
— После ссоры вы отправились на барахолку у ДК «Железнодорожников», — вещал он. — Там вы приобрели кассетный плеер «Электроника-324» и данную кассету у неизвестного продавца. Вы заплатили сто рублей. Продавец скрылся, не попрощавшись.
Я смотрел на плеер, и мне казалось, что пластик его корпуса слегка вибрирует в такт голосу. Или это дрожали мои руки?
— Вернувшись домой, вы прошли в мастерскую, вставили кассету в плеер и надели наушники, — продолжал голос. — Вы ожидали услышать старые песни или архивную запись. Вместо этого вы слышите меня. Ваши мысли сейчас: «Этого не может быть. Кто-то разыгрывает меня». Но это не розыгрыш, Роман.
Голос сделал паузу, и в этой паузе я услышал, как за окном ветер качает ветку тополя и как скрипит половица под моим креслом.
— Вы сейчас думаете: «Нужно выключить плеер», — произнёс Владимир Сергеевич. — Но вы не выключите. Потому что вам интересно. Потому что вы коллекционер. Вы хотите знать, что будет дальше.
Я протянул руку к плееру и замер, не донеся пальцы до кнопки «стоп». Он был прав. Я хотел знать. И от этого становилось ещё страшнее.
— Сейчас вы сидите в кресле, в своей мастерской, и смотрите на плеер, — продолжал голос. — Ваша правая рука поднята, пальцы дрожат. Вы хотите выключить запись, но не делаете этого. Вам страшно, но любопытство сильнее. Так было всегда, Роман. С самого детства. Помните, как вы разобрали отцовский приёмник, чтобы посмотреть, что внутри, и не смогли собрать обратно? Отец тогда очень ругался.
Я вздрогнул. Этого не мог знать никто. Отец умер десять лет назад, и я никогда никому не рассказывал про тот приёмник. Это было моё личное воспоминание, запертое где-то глубоко, и я сам вспоминал о нём, может, раз в пару лет. А сейчас какой-то голос с кассеты тридцатилетней давности вытаскивал его наружу, как фокусник — кролика из шляпы.
— Кто вы? — прошептал я, не ожидая ответа.
Но голос ответил:
— Я — Владимир Сергеевич Ярцев, диктор радиостанции «Голос Оби». В данный момент вы думаете: «Этого не может быть, он не может меня слышать». Но я вас слышу, Роман. Я слышу каждое ваше слово, каждую мысль. Сейчас вы подумали: «Это бред, это какая-то запись с гипнозом или розыгрыш с искусственным интеллектом». Это не так. Я реален. Реальнее, чем многие вещи в вашей жизни.
Я вскочил с кресла и отошёл к окну. За стеклом был обычный двор панельной девятиэтажки на улице Петухова. Дети играли в песочнице, старуха выгуливала болонку, мужик в спортивных штанах курил на лавочке. Обычная жизнь. А у меня в мастерской звучал голос с того света, который знал обо мне всё.
— Вы подошли к окну, — продолжал голос из плеера. — Вы смотрите во двор и думаете: «Если я выгляну, там будет что-то не так». Но там всё как обычно. Дети, старуха, мужик с сигаретой. Вы выдыхаете с облегчением и думаете, что, возможно, сходите с ума. Вы не сходите с ума, Роман. Вы просто слушаете.
Я резко обернулся к плееру. Он стоял на столе, чёрный, с серебристыми кнопками, и из его решётки лился голос — ровный, как вода из крана.
— Хватит, — сказал я громче. — Выключись.
Я шагнул к столу, схватил плеер и нажал кнопку «стоп». Клавиша щёлкнула, но голос не прекратился. Он стал тише, словно перешёл на шёпот, но продолжал звучать — из динамика, из самого пластика, из воздуха.
— Вы нажали «стоп», — произнёс Владимир Сергеевич. — Это не поможет. Плёнка будет играть, пока я не закончу. А я не закончу, пока не скажу всё, что должен. Вы хотите выдернуть шнур из розетки? Попробуйте. Плеер работает от батареек. Вы хотите вынуть батарейки? Они прикипели к контактам. Вы не сможете их достать, как ни старайтесь. Я знаю, потому что вы уже пробовали. Вернее, попробуете через несколько секунд.
Я перевернул плеер, откинул крышку батарейного отсека и попытался вытащить батарейки. Пальцы скользили по гладкому металлу, ногти срывались. Батарейки сидели намертво, словно их приварили. Я дёргал их снова и снова, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот, но они не поддавались.
— Вот видите, — сказал голос. — Я же говорил.
Я бросил плеер на стол и попятился. Он лежал на боку, и голос продолжал звучать — теперь немного приглушённо, но всё так же чётко.
— Что вам нужно? — спросил я, и мой голос сорвался, прозвучал жалко, по-детски.
— Мне нужен слушатель, — ответил Владимир Сергеевич. — Мне нужен тот, кто услышит мой последний эфир до конца. Тридцать лет назад я не успел его завершить. Меня прервали. Теперь я завершаю. А вы — мой слушатель. Первый за долгое время. Но не последний.
Он сделал паузу, и в этой паузе я услышал, как тихо шипит плёнка в кассете — ровно, убаюкивающе, как дыхание спящего.
— А сейчас, — произнёс голос, — я расскажу вам, что будет дальше. Не перематывайте. Не пытайтесь остановить. Просто слушайте. Это единственное, что от вас требуется. Слушайте, Роман Берестов. Слушайте внимательно.
Я не знаю, сколько простоял посреди мастерской, глядя на плеер. Может, минуту, может, пять. Голос в динамике замолчал, но шипение плёнки продолжалось — ровное, убаюкивающее, как дыхание. Я заставил себя подойти к столу. Ноги были ватные, руки дрожали, но я сел в кресло, взял плеер и открыл крышку кассетного отсека.
Кассета лежала внутри, обычная, ничем не примечательная. Я вытащил её и покрутил в руках. Пластик корпуса был холодным, даже ледяным, хотя в мастерской было тепло. Я поднёс кассету к уху и встряхнул. Внутри что-то тихо пощёлкивало — катушки, наверное, разболтались. Или не катушки.
Нужно было понять, что это за запись. Может, это чья-то злая шутка, может, гипноз, может, я действительно схожу с ума. Но если я прослушаю плёнку дальше, может, найду ответ. А если не найду — хотя бы пойму, чего от меня хотят.
Я достал из ящика стола карандаш — старый, с обкусанным концом, которым я обычно перематывал зажёванные кассеты, — и вставил его в приёмную катушку. Начал крутить. Плёнка пошла, сначала туго, потом легче, с тихим шорохом. Я крутил и считал обороты, стараясь попасть примерно на середину. Когда мне показалось, что хватит, я вытащил карандаш, вставил кассету обратно в плеер и нажал клавишу воспроизведения.
Сначала — шипение. Потом щелчок. И голос.
Но теперь он был другим. Не громким, не дикторским. Тихим, интимным, почти шёпотом. Таким голосом говорят в темноте, когда не хотят, чтобы услышал кто-то третий. Я подался вперёд, прислушиваясь.
— Три дня до события, — произнёс Владимир Сергеевич Ярцев. — Вы позвоните бывшему коллеге Грише. Вы не разговаривали с ним два года, с тех пор как он уволился и пропал. Вам станет любопытно, жив ли он. Вы наберёте его номер. Гудки будут долгими, а потом сброс. Вы подумаете, что он не хочет говорить. Но дело в другом. Телефон Гриши лежит на дне реки Обь с прошлой пятницы. Вместе с Гришей.
Я сглотнул. Гриша. Мы действительно работали вместе в сервисном центре, ремонтировали телевизоры и магнитолы. Он уволился два года назад, сказал, что нашёл работу получше, и пропал. Я не звонил ему с тех пор. И не собирался. Но теперь, после этих слов, я знал, что позвоню. Просто чтобы проверить. Чтобы убедиться, что голос ошибается.
— Не звоните, — прошептал голос, словно читая мои мысли. — Это ничего не изменит. Но вы позвоните. Потому что вам нужно знать правду. Так было всегда, Роман. Вы не можете остановиться, пока не докопаетесь до сути. Поэтому вы и стали коллекционером. Поэтому вы и слушаете меня сейчас.
Я стиснул плеер в руках. Пластик нагрелся от моих ладоней, но изнутри всё равно тянуло холодом.
— Два дня до события, — продолжал голос. — Вы выйдете на балкон покурить. Будет поздний вечер, около одиннадцати. Вы посмотрите на дом напротив, на окна седьмого этажа. Там, в проёме, будет стоять человек в чёрном. Он будет без верхней одежды, хотя на улице минус двадцать пять. Он будет смотреть прямо на вас. И улыбаться. Вы не разглядите его лица, только очертания и эту улыбку — неестественно широкую, как трещина на стекле. Вы зайдёте в квартиру и задёрнете шторы. Но он уже вас увидел. И он будет ждать.
Я почувствовал, как по спине стекает холодная струйка пота. Минус двадцать пять. Человек без пальто на балконе. Улыбка. Это было так конкретно, так детально, что у меня не оставалось сомнений: я это увижу. Завтра или через день, но увижу.
— Хватит, — прошептал я. — Хватит.
Я нажал «стоп». Бесполезно. Клавиша щёлкнула, но шёпот продолжался — теперь ещё тише, словно голос просачивался сквозь пластик, сквозь воздух, сквозь мои пальцы.
— Вы сейчас думаете: «Я не выйду на балкон. Я не позвоню Грише. Я запрусь дома и никуда не пойду». Это не поможет, Роман. Вы уже слышали. Слово сказано, и теперь оно сбудется. Так устроен эфир. Я говорю — и это становится правдой. Я — диктор. Я не предсказываю. Я озвучиваю.
Я вскочил с кресла, схватил кассету и выдернул её из плеера. Плёнка вытянулась длинной блестящей петлёй, и я рванул её в разные стороны, пытаясь порвать. Она не поддавалась. Я дёргал снова и снова, обматывал вокруг пальцев, тянул изо всех сил — бесполезно. Лента была прочнее стали, она не рвалась, не растягивалась, только слабо вибрировала в моих руках, словно живая. И от этой вибрации по коже бежали мурашки — ритмичные, в такт шёпоту, который всё ещё звучал в голове, хотя кассета уже не была в плеере.
Я бросил кассету на стол и схватил ножницы — большие, портновские, которыми резал изоленту и провода. Размахнулся и ударил лезвиями по ленте. Ножницы соскользнули, словно по маслу, не оставив даже царапины. Я ударил ещё раз, сильнее. Лента выгнулась, как струна, и отбросила ножницы в сторону. Я попятился, глядя на свои руки — на ладонях остались красные следы, словно я держал раскалённый металл, а не магнитную ленту.
— Вы пытались порвать плёнку, — произнёс голос. Теперь он звучал не из плеера, а откуда-то изнутри кассеты, лежащей на столе. — Вы пытались разрезать её ножницами. Ничего не вышло. Вы злитесь, вам страшно, вы хотите всё это прекратить. Но вы не можете. Потому что я ещё не закончил.
Я стоял, прижавшись спиной к стеллажу с коллекцией, и смотрел на кассету. Она лежала на столе, обычная, чёрная, с мутным окошком, и из неё сочился шёпот — тихий, настойчивый, неотвратимый.
— Один день до события, — продолжал Владимир Сергеевич. — Вы сядете в маршрутку номер тысяча двести четыре. Вы не планировали этого делать. Вы вообще решили не выходить из дома. Но утром вам позвонит сосед и попросит встретить его с вокзала. Вы не сможете отказать, потому что он когда-то помог вам с переездом. Вы поедете на автовокзал. Маршрутка пойдёт по встречной полосе. Водитель не заметит вас, потому что будет говорить по телефону. Вы останетесь живы. Двое пассажиров сзади — нет. Вы выберетесь из покорёженного салона, и в этот момент поймёте, что я никогда не ошибаюсь.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула картинка: белая маршрутка, скрежет металла, крики, кровь на стекле. Я мотнул головой, отгоняя видение, но оно не уходило. Оно вросло в сознание, как заноза, и я знал, что теперь оно будет со мной всегда. До того самого дня.
Следующий день я провёл как в бреду. Не спал почти всю ночь — лежал на диване в мастерской, уставившись в потолок, и слушал тишину. Кассета лежала на столе, накрытая перевёрнутой кружкой, словно это могло заглушить голос, который всё ещё звучал у меня в голове. Я не прикасался к плееру. Не проверял телефон. Не выходил на балкон. Просто лежал и ждал, когда этот день закончится.
К вечеру я почти убедил себя, что всё это — плод разыгравшегося воображения. Переутомление, стресс после ссоры с женой, старая плёнка с каким-то розыгрышем. Может, это нейросеть, натренированная на моём голосе и соцсетях? Сейчас такое умеют. Да, точно. Кто-то взломал мой телефон, собрал данные, сгенерировал запись и подсунул через старика на барахолке. Глупо, сложно, но возможно. Более возможно, чем мёртвый диктор из девяносто четвёртого, который вещает из кассеты.
Я встал с дивана, потянулся и пошёл на кухню. Жены дома не было — она уехала к матери ещё вчера, хлопнув дверью. Я был один. В тишине панельной девятиэтажки, где единственными звуками были гул воды в трубах и далёкий лай собак.
На кухне я машинально взял с подоконника пачку сигарет. Я почти бросил, но иногда, в минуты особого напряжения, позволял себе одну. Закурил, стоя у окна, и посмотрел во двор. Там уже стемнело, горели редкие фонари, и снег, который шёл весь день, наконец прекратился. Термометр за окном показывал минус двадцать шесть.
Я докурил, затушил окурок в пепельнице и уже собирался отойти от окна, когда вспомнил. Балкон. Человек в чёрном. «Вы выйдете на балкон покурить...»
— Нет, — сказал я вслух. — Не выйду.
Я отошёл от окна и сел на табурет. Сердце снова заколотилось. Я сложил руки на коленях и уставился в стену. Прошло пять минут. Десять. Я не курил больше, но что-то тянуло меня к балконной двери. Не любопытство — что-то другое. Словно само тело помнило, что должно туда выйти, и сопротивлялось моей воле.
Я встал и, сам не понимая зачем, пошёл в прихожую, накинул куртку, сунул ноги в ботинки. Открыл балконную дверь. Морозный воздух ударил в лицо, перехватило дыхание. Я шагнул на балкон.
Снег скрипнул под подошвами. Я подошёл к перилам и посмотрел на дом напротив. Панельная девятиэтажка-близнец, окна горят жёлтым светом, где-то на пятом этаже мелькает телевизор. Всё как обычно. Я выдохнул, и облако пара растворилось в морозном воздухе. Никакого человека. Никакой улыбки. Я уже хотел уйти, когда мой взгляд упал на седьмой этаж.
В окне, которое было прямо напротив моего балкона, стоял человек.
Он был без верхней одежды — только тёмная рубашка или свитер, не разобрать. Он стоял неподвижно, прижавшись лицом к стеклу, и смотрел прямо на меня. Я не видел черт лица, только бледный овал и тёмные провалы глаз. Но рот — рот я видел. Он был растянут в неестественно широкой улыбке, от уха до уха, как трещина на лобовом стекле. И в этой улыбке не было ни тепла, ни привета — только холод, под стать морозу.
Я отшатнулся, ударился спиной о стену и, не помня себя, ввалился обратно в квартиру, захлопнув балконную дверь. Задёрнул штору, отошёл вглубь коридора и прижался к стене, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами стояла эта улыбка — широкая, застывшая, как у восковой фигуры.
Я простоял так, наверное, минуту, а потом заставил себя подойти к окну в комнате и выглянуть из-за шторы. Седьмой этаж дома напротив. Окно было тёмным. Никого. Только стекло, за которым угадывались очертания пустой комнаты. Или мне показалось, что пустой.
Я отошёл от окна и на негнущихся ногах пошёл в мастерскую. Плеер стоял на столе, кассета лежала рядом, всё так же накрытая кружкой. Я сел в кресло, убрал кружку и уставился на кассету. Она молчала. Но я знал, что если вставлю её в плеер, голос скажет что-то ещё. И я должен это услышать. Потому что первое предсказание сбылось. В точности. До последней детали.
Дрожащими пальцами я вставил кассету в плеер, нажал клавишу воспроизведения. Шипение. Щелчок. И голос — всё тот же, монотонный, бесстрастный.
— Один день до события. Вы сядете в маршрутку номер тысяча двести четыре. Вы не планировали этого делать. Вы вообще решили не выходить из дома. Но утром вам позвонит сосед и попросит встретить его с вокзала. Вы не сможете отказать, потому что он когда-то помог вам с переездом. Вы поедете на автовокзал. Маршрутка пойдёт по встречной полосе. Водитель не заметит вас, потому что будет говорить по телефону. Вы останетесь живы. Двое пассажиров сзади — нет. Вы выберетесь из покорёженного салона, и в этот момент поймёте, что я никогда не ошибаюсь.
Я сидел, вцепившись в подлокотники, и слушал. Слова падали, как камни в воду, и от каждого расходились круги ужаса. Маршрутка. Авария. Я выживу, другие погибнут. И я ничего не смогу изменить, потому что голос уже сказал. Потому что слово диктора — закон.
— Вы сейчас думаете: «Я не поеду. Я не открою дверь соседу. Я выключу телефон». — Голос сделал паузу, словно давая мне время осознать. — Вы выключите телефон. Вы не откроете дверь. Вы просидите дома весь день, и с вами ничего не случится. Но маршрутка всё равно попадёт в аварию. Двое пассажиров всё равно погибнут. Потому что это уже записано. Это уже в эфире. Ваш выбор — быть там или не быть — ничего не меняет для них. Только для вас.
Я закрыл лицо руками. Пальцы были ледяными, хотя в мастерской работала батарея. Я чувствовал, как по щекам текут слёзы — не от горя, от бессилия. От понимания, что я — всего лишь слушатель. Что моя жизнь теперь — сценарий, написанный кем-то другим. И я не могу ни переписать, ни выключить.
Я не выходил из дома два дня. Запер дверь на все замки, задёрнул шторы, отключил телефон. Вынул сим-карту, разломил её пополам и выбросил в мусорное ведро. Потом, подумав, достал оттуда и смыл в унитаз. Так надёжнее. Никто не позвонит. Никто не попросит встретить с вокзала. Никакой маршрутки. Никакой аварии.
Первые сутки прошли терпимо. Я спал урывками, вставал, пил воду из-под крана, ел хлеб, который остался на кухне. Смотрел в стену. Слушал тишину. Кассета лежала в мастерской, я не прикасался к ней, но знал, что она там. Чувствовал её присутствие, как чувствуют присутствие другого человека в пустой квартире.
На вторые сутки хлеб кончился. Я нашёл в шкафу пачку макарон, сварил без соли и съел прямо из кастрюли. Вкуса не чувствовал. Жевал механически, глядя в одну точку. За окнами шёл снег, в квартире было тихо, только холодильник гудел да вода в трубах шумела. Я начал разговаривать сам с собой. Сначала шёпотом, потом вслух. Глупости какие-то. Обрывки фраз из прошлой жизни. «Надо было купить молока». «Завтра позвоню маме». «Почему Гриша не отвечает?»
Я ловил себя на этих мыслях и обрывал их. Гриша мёртв. Маме я не позвоню — телефона нет. Молоко мне уже не понадобится.
К концу второго дня я перестал вставать с дивана. Лежал, укрывшись пледом, и смотрел в потолок. В голове было пусто и гулко, как в заброшенном доме. Я пытался вспомнить, как пахнет весна, как шумит дождь, как смеётся жена, когда не злится. Не мог. Только голос Владимира Сергеевича звучал в ушах — монотонный, бесстрастный, вечный. «Вы слышите меня. Вы всегда будете меня слышать».
На третьи сутки я проснулся от голода. Желудок сводило судорогой, во рту пересохло, перед глазами плавали тёмные пятна. Я сел на диване и долго сидел, пытаясь понять, кто я и где нахожусь. Потом вспомнил. Кассета. Плеер. Человек в чёрном на балконе. Маршрутка.
Я встал. Ноги дрожали, в висках стучало. Прошёл на кухню, открыл холодильник. Пусто. Только початая пачка масла и банка с чем-то, что когда-то было супом. Я захлопнул дверцу и прислонился к ней лбом. Холод металла немного отрезвил. Нужно было поесть. Нужно было выйти. Но я не мог. Потому что голос сказал: «Вы сядете в маршрутку». Если я выйду, я сяду. Если не выйду — умру здесь. Выбор был простой и страшный.
Я вернулся в мастерскую. Плеер стоял на столе, кассета лежала рядом. Я смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается волна злости. Не на голос — на себя. На свою слабость. На то, что я, взрослый мужик, коллекционер, технарь, позволил какой-то старой плёнке загнать себя в угол, как крысу.
— Хватит, — сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Хватит прятаться. Я сейчас встану, оденусь и пойду в магазин. Куплю хлеба, молока, сигарет. И ничего не случится. Никакой маршрутки. Никакой аварии. Это просто голос. Просто запись.
Я говорил это, но сам не верил. Руки сами потянулись к плееру. Я вставил кассету, нажал клавишу воспроизведения. Шипение. Щелчок. И голос — теперь уже не шёпот, а обычный, дикторский, только с какой-то усталой, почти человеческой интонацией.
— Ноль дней до события, — произнёс Владимир Сергеевич Ярцев. — Вы слышите меня сейчас в последний раз. Потому что через несколько минут вы откроете входную дверь. Вы думаете, что пойдёте в магазин за хлебом. Вы ошибаетесь. Вы откроете дверь курьеру с пиццей, которую не заказывали. Вы откроете, потому что голод сильнее страха. Потому что вам покажется, что это спасение. Еда. Тепло. Нормальная жизнь.
Я замер. Курьер? Пицца? Я не заказывал никакой пиццы. Я вообще не ел пиццу года два, с тех пор как жена посадила меня на диету. Откуда здесь курьер?
— Человек за порогом — это я, — продолжал голос. — Владимир Сергеевич Ярцев, диктор радиостанции «Голос Оби». Я погиб в этой квартире ровно тридцать лет назад, в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое апреля тысяча девятьсот девяносто четвёртого года. Причина смерти — отравление угарным газом. Я уснул в кресле перед микрофоном, так и не закончив свой последний эфир. Печь была старая, заслонка закрылась неплотно. Меня нашли только через три дня, когда соседи пожаловались на запах.
Я слушал, и холод растекался по телу от груди к конечностям. Угарный газ. Тихая, незаметная смерть. Человек умер на рабочем месте, перед микрофоном, и его голос остался в эфире. Или не в эфире — на плёнке, которую потом списали, стёрли, но не до конца. И теперь он хочет завершить передачу. Ему нужен слушатель. Живой слушатель, который даст ему то, чего он лишён — финал.
— Мне нужен голос, чтобы завершить передачу, — произнёс Владимир Сергеевич, и в его интонации мне почудилась тоска. — Ваш голос, Роман. Вы станете моим последним слушателем. И моим первым диктором. Плёнка не врёт. Плёнка помнит всё. И теперь она запомнит вас.
В этот миг раздался звонок в дверь.
Я вздрогнул и обернулся. Звонок прозвучал снова — длинный, настойчивый. Я сидел в кресле, вцепившись в подлокотники, и смотрел на дверь мастерской. За ней была прихожая, а за прихожей — входная дверь. И за ней кто-то стоял.
— Это я, — сказал голос из плеера. — Откройте, Роман. Не бойтесь. Это не больно. Я просто хочу закончить эфир. Тридцать лет — долгий срок для незавершённой передачи. Откройте. И всё закончится.
Я встал. Ноги не слушались, но я заставил себя идти. Шаг, ещё шаг. Прихожая. Входная дверь. Глазок. Я прильнул к нему и посмотрел.
На лестничной клетке стоял человек. Он был одет в старомодный костюм, какие носили дикторы советского радио — строгий, тёмный, с галстуком. Лицо бледное, с мелкими, словно присыпанными пеплом, морщинами. Глаза закрыты. На губах — спокойная, почти умиротворённая улыбка. В руках он держал картонную коробку с логотипом пиццерии. Коробка была горячей — над ней поднимался пар, и этот пар был единственным, что двигалось в этой застывшей картине.
— Откройте, — прошептал голос из плеера, и одновременно человек за дверью шевельнул губами, произнося те же слова. — Откройте, Роман. Я принёс вам ужин. И завершение.
Я протянул руку к замку. Пальцы дрожали, но я уже не контролировал их. Я смотрел в глазок, и человек за дверью медленно открыл глаза. Они были белыми, как засвеченная плёнка, без зрачков, без радужки. И в этой белизне я увидел своё отражение — маленькое, искажённое, испуганное.
Замок щёлкнул. Дверь начала открываться. В комнату ворвался запах — не пиццы, не угарного газа, а старой магнитной ленты, нагретой пыли и эфира. И в этом запахе я растворился, как растворяется голос в помехах, как исчезает запись на перемотанной до упора плёнке.
Последнее, что я услышал, был голос Владимира Сергеевича, но теперь он звучал не из плеера, а откуда-то изнутри меня:
— Эфир завершён. Спасибо за внимание. Передаю слово следующему слушателю.
Через неделю соседка снизу, обеспокоенная запахом из квартиры Берестова, вызвала участкового. Запах был странный — не гнили, не газа, а чего-то химического, похожего на горелую изоляцию и старую плёнку. Вскрыв дверь, полицейские обнаружили мастерскую в полном порядке. Инструменты лежали на своих местах, коллекция стояла на стеллажах нетронутой. Самого Романа не было ни в одной из комнат.
На рабочем столе стоял кассетный плеер «Электроника-324» с открытой крышкой. Из него торчал конец магнитной ленты, перемотанной до упора. Кассета лежала рядом — пустая, без единого метра плёнки внутри. Словно кто-то вытянул всю ленту наружу, и она исчезла, растворилась в воздухе.
А рядом с плеером лежала стопка новеньких, явно только что записанных компакт-кассет. На каждой — аккуратная наклейка с именем и адресом совершенно постороннего человека из разных районов Новосибирска. Первая в стопке кассета была подписана: «Слушатель №2. Начать воспроизведение ровно в полночь».
Один из полицейских, молодой стажёр, машинально взял эту кассету, повертел в руках и сунул в карман куртки. Он не знал, зачем это сделал. Просто показалось, что вещь нужная. Что её стоит послушать. Позже, дома, вечером, когда часы пробьют двенадцать, он вспомнит о ней и вставит в старый отцовский магнитофон. И нажмёт клавишу воспроизведения.
А пока — тишина. Только шипение плёнки. Бесконечное, как время. Как смерть. Как голос, который никогда не умолкает.