Утопия

Алёша проснулся от кошмара. Во сне отец снова кричал на него, а нож в руке становился всё тяжелее, пока не превращался в камень. Он сел на кровати, дрожа всем телом. В квартире стояла непривычная тишина — ни плача Савелия, ни голосов родителей.

Он вышел в коридор и замер. Дверь в комнату родителей была приоткрыта, оттуда доносились приглушённые голоса:

— Может, всё-таки к психологу? — тихо говорила мама.
— К психологу? Да он опасен! — резко ответил отец. — Вчера чуть брата не убил, сегодня что? Завтра дом подожжёт?
— Но он же ребёнок…
— Ребёнок, который с ножом на младенца идёт, — не ребёнок, а проблема. Надо что-то делать.

Алёша отпрянул от двери. Слова отца ударили сильнее вчерашнего ремня. Он побрёл на кухню, надеясь найти хоть что‑то съестное — вчера он почти не ужинал. На столе стояла тарелка с засохшим бутербродом и записка: «Покорми Савелия смесью, она в холодильнике. Бутылочка на плите».

Руки дрожали, когда он доставал бутылочку, грел её под струёй горячей воды. В голове крутились слова: «опасен», «проблема», «чудовище». Он поставил бутылочку на плиту, включил конфорку и уставился на голубое пламя.

— Что ты делаешь?! — голос мамы прозвучал за спиной так внезапно, что Алёша вздрогнул и опрокинул бутылочку. Она покатилась по полу, смесь разлилась лужей.
— Я… я грел… — прошептал он.
— Ты её почти в огонь сунул! — мама схватила тряпку и начала вытирать пол. — Вечно ты всё портишь! Иди лучше пропылесось в гостиной, пока я тут разберусь.

Алёша побрёл в гостиную. Пылесос стоял у стены, но вместо того, чтобы включить его, мальчик сел на пол и начал крутить колёсики. В ушах звенело. Он закрыл глаза и представил, что находится где‑то далеко — в лесу, где нет ни Савелия, ни криков, ни ремней.

— Алёша! — голос отца прорвался сквозь грёзы. — Ты что, заснул?! Быстро пылесось, и чтобы через пять минут здесь было чисто!

Мальчик вздрогнул, включил пылесос и начал водить им по ковру. Но мысли не слушались. Он вдруг подумал: «А что, если просто уйти? Уйти далеко‑далеко, где меня никто не найдёт?»

Через час мама позвала его обедать. Савелий лежал в коляске рядом со столом, мирно сопел. Алёша сел, но есть не мог — кусок в горло не лез.

— Ешь! — приказал отец.
Алёша взял ложку, зачерпнул суп, но рука дрогнула, и он выплеснул его на себя.
— Ну вот, опять! — мама вскочила. — Сколько можно?! Ты специально это делаешь?
— Нет, я…
— Молчи! — отец стукнул кулаком по столу. — Ты просто неуправляемый! Никакой дисциплины, никакого уважения!

Алёша опустил голову. В глазах потемнело. Он больше не слышал, что говорят родители, не видел их лиц. Только гул в голове, нарастающий, заполняющий всё.

Вдруг он резко встал, схватил со стола ложку и швырнул её в сторону Савелия. Ложка пролетела мимо и ударилась о стену.
— Ненавижу! — закричал Алёша. — Ненавижу вас всех! И его ненавижу!

— Что с тобой?! — мама побледнела.
— Он ненормальный! — отец вскочил, схватил сына за руку. — Совсем с ума сошёл!

Алёша вырвался и побежал в свою комнату. Захлопнул дверь, задвинул стул под ручку — как будто это могло его защитить. Он прижался спиной к стене и начал раскачиваться взад‑вперёд, бормоча:
— Они не любят меня… не любят… я плохой… плохой… чудовище…

Родители стояли за дверью.
— Звони в скорую, — сказал отец. — Пусть забирают его куда‑нибудь. В больницу, в интернат, куда угодно!
— Но…
— Никаких «но»! Он опасен. Вчера нож, сегодня ложка — что завтра?

Через час приехали врачи. Двое мужчин в белых халатах вошли в комнату.
— Алёша, — мягко сказал один, — нам нужно с тобой поговорить. Поедем с нами, хорошо?
— Нет! — мальчик забился в угол. — Я никуда не поеду!
— Успокойся, — второй врач подошёл ближе. — Мы поможем тебе.

Отец стоял в дверях, скрестив руки. Мама плакала, но не пыталась вступиться.

— Он должен поехать, — сказал папа. — Так будет лучше для всех. Для Савелия тоже.

Алёшу вывели из комнаты. Он сопротивлялся, кричал, но силы были неравны. В машине скорой помощи он затих, уставившись в окно. Мимо проносились дома, деревья, люди — всё такое обычное, такое чужое.

— Мама… — прошептал он.
Но мама не ответила. Она осталась там, у подъезда, держа на руках Савелия.

В диспансере его отвели в палату с белыми стенами и зарешёченным окном. Медсестра что‑то говорила про лечение, про «стабилизацию состояния», но Алёша не слушал. Он сел на кровать, обхватил колени руками и уставился в одну точку.

В голове крутилась одна мысль: «Они меня сдали. Они от меня избавились. Я им больше не нужен».

Вечером, когда в палате погасили свет, он услышал шёпот за стеной:
— Новый поступил?
— Да, пятилетний. С агрессивными наклонностями. Родители отказались.
— Бедный ребёнок…

Алёша закрыл уши руками. Ему казалось, что он больше никогда не услышит ничего доброго. Что мир навсегда стал серым, холодным и чужим. Он свернулся калачиком и закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо него — тьма, пустота и голос отца: «Ты опасен. Ты — проблема».