Мария Антуанетта

Мария Антуанетта

Республика в пламени гражданской войны. Привычная всем стабильность и установленный порядок вещей сменился хаосом, разрухой и насилием. Общество оказалось расколотым, иностранные наемники, наводнившие страну, занимались беспределом и грабежом, а бывшие друзья-соседи, по сути, делали то же самое, только прикрывались тезисом о “защите гражданских лиц и частной собственности”. Они начали военную интервенцию в приграничные области, заняв стратегически важные объекты, такие как никелевые рудники, нефтяные скважины и установили контроль над городами, в которых находились важные для промышленности предприятия.

Конфликт начался с обычных демонстраций рабочих и студентов в центре столицы, которые по мере накала обстановки перерастали в уличные беспорядки, ставившие перед собой цель достучаться до правительства о проблемах, затрагивающих все основные сферы жизни общества, которое из-за деструктивной внутренней политики все более и более раскалывалось. Однако действующая власть ввела гвардейские части в город, жестоко подавляя протестующих. Все могло обернуться иначе, если бы солдаты не открыли огонь по толпе. Дальше началось настоящее безумие, которое уничтожило государственность и привело к описанным ниже событиям. Подковерные интриги, популистские лозунги, желание взять своё — все это раскачало и без того неустойчивую государственную машину, перевернув ее и похоронив под обломками сотни тысяч жизней и судеб.

В самом начале конфликта противоборствующих сторон было куда больше, однако по мере того как жерло гражданской войны пожирало участников противостояния, осталось всего два антагониста. Первый из них: Фронт Освобождения Республики (ФОР)- полупартизанская структура, состоящая по большей части из добровольцев и милицейских частей с небольшим количеством бывших военнослужащих Республиканской Армии. Их целью было восстановить государство в границах, которые существовали до переворота, провести демократические преобразования в экономике и культуре, которые собиралось, но так и не решалось проводить правительство до того, как началась война. Вторая сторона — это Национальная Армия. Состояла в большинстве своем из кадровых военных и мобилизованных гражданских. Их целью было сохранение консервативного уклада, где государство строго регламентирует все сферы общественной жизни, а также налаживанием отношений с соседними странами, которые отхватили по куску от умирающей Республики. Руководство Армии допускало это в обмен на их военную и международную поддержку.

По мере затягивания войны, стороны ожесточались и в глазах мирового сообщества все больше и больше теряли человеческий облик. Карательные рейды в мирные районы, расстрел военнопленных, создание концентрационных лагерей для противников режима— всем этим не брезговала ни одна из сторон конфликта. По мере того, как мобилизационные резервы истощались, стороны все активнее и активнее привлекали на службу «солдат удачи» со всех концов света. Некоторые из них даже успели повоевать за две противоборствующие фракции сразу, получив награды и от тех, и от других. Как бы руководство Национальной Армии не надеялось на военную поддержку, но соседи не стремились ее оказывать. Оружие, техника, медикаменты- всегда пожалуйста, но свои собственные войска использовать в боях никто не спешил. Поэтому их рекрутеры пользовались малейшей возможностью привлечь на свою сторону любые силы, которые помогут переломить чашу весов.

Горячая фаза длилась около двух лет, безнадежно заглохнув летом, заставив стороны вести изматывающую позиционную войну. Иностранные специалисты в рядах Нац. Армии советовали выжидать, ведь большинство промышленных областей уже находились под их контролем, а ФОР не имели такой производственной базы, да и состояли из плохо организованных отрядов со слабой дисциплиной и, что важнее всего, вооружением. Специалисты говорили, что вооружения, которыми они располагают, скоро иссякнут, а производство им не наладить ввиду отсутствия квалифицированных рабочих и управляющих. Однако осенью Фронт Освобождения Республики неожиданно для всех прорвал фланги Национальной Армии, которая уже успела расслабиться. За время затишья ФОР развернул широкую агентурную сеть в тылу врага. Ячейки сопротивления занимались дезорганизацией, саботажем и диверсиями, порой ценой жизни случайных гражданских лиц.

Далее последовал глубокий рейд вдоль главной железной дороги, позволивший нарушить организацию штабов и захватить военное имущество. За короткое время эти шахтеры, токари и дальнобойщики научились неплохо воевать, чего от них никто не ждал. Стремясь ликвидировать прорыв, Нац. Армия стала снимать с фронта лучшие подразделения, чем и воспользовался ФОР, проломив хребет казавшейся непобедимой армии. Оказавшись между молотом и наковальней, солдаты начали массово дезертировать и разбегаться, чаще всего это были именно мобилизованные гражданские. Военные были упертыми и считали ниже своего достоинства сдаваться в плен каким-то бармалеям. Однако ситуация вокруг складывалась такая, что иного выхода им не оставалось. И спустя несколько недель жарких боев, они все-таки выкинули белый флаг.

Однако за сдачей в плен последовала жестокая резня. Солдат пытали раскаленными паяльниками, отрезали пальцы, простреливали колени. Их привязывали к грузовикам и волочили тела по земле. Офицеров вешали на деревьях и столбах вдоль главного регионального шоссе. Их тела на многие километры простирались вдоль дороги, и когда ФОР в начале зимы все-таки отступил, проезжавшие мимо тел колонны военных были морально разбиты увиденным зрелищем. Хотя за столько лет привыкли видеть много ужасов, какие только способна показать война.

Но не стоит думать, что растерзанные солдаты и офицеры Национальной Армии представляли из себя героев в белых перчатках. До этого они же вырезали мирный город только за то, что врачи местной больницы после одного из кровопролитных сражений оказывали медицинскую помощь как партизанам, так и военным. Для медперсонала эти комбатанты все еще оставались гражданами одной страны, представителями одной нации, объединенных одной верой. Вот только люди по разные стороны окопов и эскарпов считали несколько иначе.

Когда изувеченного главврача швырнули к ногам восседавшего на броневике командира карательной экспедиции, тот спросил его, зачем он лечил мятежников, на что врач ему ответил:

- Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости.

- Чего? Это что, Библия? - хохотнул командир.

- Это клятва Гиппократа.

- Ты лечил предателей родины, эти люди убивали моих солдат, они убивали своих сограждан, они пошли с оружием в руках против нашей страны!

- А вы разве не пошли против нашей страны там, на площади?

Командир усмехнулся в усы, спрыгнул с броневика, подошел к врачу и наотмашь ударил его по лицу. Доктор упал в дорожную грязь, жмурясь от боли. Расстегнув кобуру и достав пистолет, офицер потребовал от него встать на колени. Однако видя, что его приказ исполнять не собираются, он приказал солдатам заколоть врача штыками. После чего его бездыханное тело сбросили в колодец, где уже покоились тела остальных медсестер и санитаров.

Как же вышло, что граждане одной страны так немилосердны друг к другу, почему они, разговаривая на одном языке, имея одинаковые культурные, военные, религиозные и политические традиции перестали считать друг друга за людей? Ответ на этот вопрос кроется в прошлом этой страны, задолго до описываемых событий. Всему виной непоследовательная экономическая политика, приводившая к ухудшению материального положения самых многочисленных слоев общества— рабочих, крестьян, сотрудников здравоохранения и образования. В то же самое время немногочисленная олигархия и силовые структуры наравне с духовенством богатели. Избирательное право стало слишком избирательным, ведь появление имущественного ценза свело на нет участие в политической жизни страны электората. Они стали совсем беззащитными перед законами, которые ограничивали их во всех правах и вгоняли в бедность. Будущее и прошлое одного народа стало восприниматься двояко. Каждый смотрел на историю своей страны через призму личного или семейного опыта, а не через общий путь побед и поражений, который в обычное время скреплял бы нацию воедино. Одни видели угнетение и разруху, другие видели упущенные возможности из-за саботажа «врагов народа». Люди из одной социальной категории обвиняли тех, кто к ней не принадлежал во враждебности и пренебрежении. Классовая борьба обострилась за счет отсутствия каких-либо возможностей и экономического неравенства.

Народу не нужны политические права и поблажки. Народу нужна стабильность и уверенность в завтрашнем дне. А о какой стабильности может идти речь, если бытовые нужды основной массы не удовлетворены должным образом? Какая разница, автократия или демократия, когда тебе отключили газ, потому что зарплату с завода задержали на неделю? Какая разница, подтасованы голоса на выборах в парламент или нет, если наркотики дешевле школьной канцелярии? Что с того, что твою партию исключили из коалиционного правительства, если каждую зиму течет крыша, а управляющая компания не в состоянии решить вопрос? Государство поощряло такую конкуренцию, невольно подливая масла в огонь. Но это делалось из расчета, что зависть к материальному положению одних, замотивирует лучше работать других. На практике же, подобные управленческие решения раскололи общество. Текстильщики не понимали, за что платят шахтерам, ведь их работа не требовала особых навыков и компетенций, а долбить камни может любой идиот. Почему в таком случае их зарплаты равны? Металлурги не понимали системы премий у преподавателей университетов, ведь языком чесать, это не стоять 12 часов у плавильных котлов с раскаленным жидким металлом. Позже, ближе к горячей фазе противостояния, общество было разделено не по политическому фактору, а по территориям проживания. У сотрудников нефтеперерабатывающей отрасли на юге страны были свои вооруженные дружины, у деревень вдоль железной дороги, чье население было задействовано в работе на магистрали и на путях сообщения — свои отряды самообороны. Столичный регион вооружался и противостоял провинциальным муниципальным дружинам, те в свою очередь были расколоты на районные и областные терции. Позже руководителей ФОР и Национальной Армии впитывали эти формирования в свою структуру. Где-то путем агитации и переговоров, где-то путем террора или тотального истребления.

В итоге появилась гремучая смесь, где жители одного и того же района делились не по критериям, определяющим идеологию или политические воззрения, а по тому, к какой социальной номенклатуре относилось большинство проживающих на данной территории. Этих людей не волновал исторический путь страны, их волновали цены и зарплаты, их волновало отсутствие возможностей для карьерного роста и образования. И уже в последнюю очередь политика.

Можно было бы избежать всего, если дать свободу частному предпринимательству, позволив гражданам самостоятельно предоставлять товары и услуги, государству не пришлось бы самостоятельно решать такие вопросы. Но в этой стране все было иначе, поэтому лишь небольшая прослойка населения могла похвастаться тем, что базовые бытовые вопросы успешно закрыты.

Взаимное пренебрежение, обесценивание и недоверие поставило крест на мирном существовании этого народа. Страна, где нет экономической стабильности и сокращается перечень услуг, предоставляемых государством для своего народа, обречена на уничтожение изнутри.

Но такая ненависть и вражда не появляется на пустом месте и не вспыхивает сразу. Долгие годы непонимания и обид копятся и копятся, превращая общество в пороховую бочку, которому надо лишь небольшой искры, чтобы спалить все, что было построено и достигнуто мирным путем. Когда узел противоречий затягивается так сильно, что невозможно распутать, его остается только разрубить.

II

Итак, наводнившие страну наемники частенько не брезговали грабежом гражданского населения как на подконтрольных территориях своих “хозяев”, так и на территории врагов, против которых солдат удачи собирались использовать. Иной раз случались стычки между ними и Нац. Армией — главным рекрутером таких формирований. В основном из-за военной добычи. ФОР тоже пробовал вербовать наемников, но к ним они шли реже, а если и шли, то это были низкоквалифицированные солдаты. Чаще всего те, кто не прошел отбор в более крупные и более элитные организации наемников. Ну а после череды неудач за ФОР никто из них воевать уже не хотел ни за какие деньги. Особенно когда пришла зима и повстанцам пришлось вернуться на предыдущие линии обороны.

Разоренная страна с трудом переживала изменения климата, ведь вся энергетическая структура была либо уничтожена, либо контролировалась интервентами, которые перенаправляли эти ресурсы к себе. На грани гуманитарной катастрофы в рядах Нац. Армии начали бунтовать мобилизованные солдаты, у которых жалование, мотивация, даже обувь и одежда были в разы ниже и хуже, чем у кадровых военных. К весне армия раскололась, так как участились случаи дезертирства. Офицеры не контролировали свои подразделения, которые устали от войны и просто расходились по домам. Однако, когда в погоню бросали отряды спецназа для перехвата дезертиров, то им давали ожесточенный отпор, нанося большие потери. Оценив, что положение на фронтах критическое, обе стороны решили сесть за стол переговоров. Впервые за эти годы. Был объявлен день, когда прекратится огонь на всех направлениях. Народ и армия восприняли это с воодушевлением, ведь война никому не принесла ничего, кроме утрат, разрухи и страха. Простые люди были уже на все согласны, лишь бы прекратить кровопролитие.

Чуя свою слабость в предстоящих переговорах, руководство Нац. Армии подготовило спецоперацию по захвату одного важного транспортного узла, который недавно перешел в руки к повстанцам ФОР. Для этих целей выделили лучшие подразделения, находящиеся в данный момент под ружьем. А вдобавок к ним отправили самые лучший и самый грозный отряд наемников, носящий имя “Мария Антуанетта”.

III

Мария Антуанетта. Не самое подходящее название для отряда частной военной компании. Однако сюда было заложено больше философии, чем пафоса. Пренебрежение к смерти, игнорирование опасности и неприязнь к общественному мнению «черни»: все это роднило обезглавленную французскую королеву с руководством этой организации. Отряд состоял из полусотни людей, обученных различным военным специальностям и прошедшим службу в разных армиях по всему миру, объединив знания, опыт и навыки внутри себя. Костяк состоял из нескольких человек.

Командир отряда— мужчина средних лет, низковатого роста, но подтянутого и, можно сказать, атлетического телосложениями с морщинками у глаз, как у человека, который много улыбался. Для своего возраста он выглядел чуть старше, чем его сверстники. Война нанесла на него свой отпечаток, оставив ему седые волосы, которые он прятал под банданой цвета хаки. У него был позывной Даос. Его так прозвали сокамерники в одной из тюрем Интерпола за его романтизм в отношении насилия, ведь один из принципов даосизма — это созерцательное отношение к жизни. Этот человек созерцал войну с ранних лет, он ей жил и старался оказаться в любом месте, где происходил вооруженный конфликт, ведь для него это был как источник дохода, так и своеобразная изуродованная и извращенная зона комфорта. Он весьма вольно трактовал учение дао.

Дао означает следование естественному ходу вещей. А что может быть более естественным, чем война? Чем конфликт одного человека и другого. Такое случается повсеместно и у животных, и у людей. Природа конфликта очень древняя. Так есть ли смысл в этом случае уходить от столкновения, если твои интересы противоречат интересам другого? Зачем противопоставлять себя природе? Пускай дао и утверждает, что блаженства можно достичь лишь добрыми делами, но где проходит граница доброго и плохого? И пускай война в даосизме считается нарушением гармонии, к которому необходимо стремиться каждому, последователи данного течения вносили большой вклад в формирование военно-политической мысли. Они пытались понять природу человека, чтобы определить истинные мотивы людей, развязывающих конфликты. А додумались до того, что войну надо вести с хитростью, внося вклад в развитие психологической и идеологической войны. На этом и строил свою собственную веру солдат с позывным Даос.

В этом было что-то ненормальное и неестественное, такая трактовка была довольно противоречивой и не вполне логичной для любого адекватного человека, но этот тип был из тех, кто считал, что война показывает настоящую жизнь, где люди раскрывают свои истинные качества, не прячась за личинами навязанных обществом нарративов. И никому до сих пор не удавалось переубедить его. Да и мало кто в его окружении разбирался в таких вещах. А еще стоит отметить, что Даос очень любил трактат китайского мыслителя Сунь Цзы. “Искусство войны” было его настольной книгой, карманный экземпляр у него всегда хранился под рукой, и он в перерывах между боями любил пробегаться по страницам этого труда, улыбаясь тому, как же мало поменялось в этом мире с тех далеких времен. И все больше и больше убеждался в правоте своих взглядов.

Заместителем у него был резкий и жестокий наемник, коренастый, но прыткий мужик, старше Даоса лет на пятнадцать, но уступающий ему в хладнокровности и организационных способностях. Когда он служил в рядах немецкой армии, его прозвали Таненгейм, что означает “еловый лес”. На спине у него была массивная татуировка с хвойными дебрями, в которую им был заложен определённый смысл. Его характер был таким же колючим и твердым, как эти деревья, а непроходимость чащи он сравнивал с неспособностью кого бы то ни было противостоять ему на военном поприще. Таненгейм был непомерно жаден и жесток, Даос пользовался им для поддержания железной дисциплины. Иногда даже казалось, что командир Марии Антуанетты вовсе не тот человек, который является им на самом деле. Так казалось и руководству ФОР, которые за голову Таненгейма давали больше, чем за голову Даоса, потому что думали, что первый— птица более высокого полета.

На сержантских должностях значились бойцы с позывными Арч, Гамлет и Труба. Исполнительные и верный псы войны, отслужившие много лет и полюбившие войну за то, что здесь проще всего удается извлечь прибыль. В армиях родных стран они бы не достигли того благосостояния, какого удалось достичь в отряде Даоса. Выросли они в местах, где жестокость и насилие являлась обязательным составляющим в социализации любого юноши и мужчины. Поэтому, оказавшись на войне, ничего нового для себя они тут не нашли.

Рядовой состав постоянно менялся, но было пару человек, которые сражались там дольше всех остальных в этом ранге. Этими бойцами были Геббельс и Радецкий. Первый получил свое прозвище за то, что в его обязанности входило оказывать содействие Даосу в наборе рекрутов для их отряда. Он обладал выдающимися ораторскими способностями, которые в мирном русле могли бы принести ему славу коуча или кресло в каком-нибудь министерстве. А второй был прозван так за то, что во время своего первого штурма он первым ворвался на своем багги в деревню, которую они пытались захватить, под аккомпанемент марша Штрауса, написанного в честь австрийского фельдмаршала Йозефа Радецкого. В тот день он получил три пулевых и два осколочных ранения, но не почувствовал боли из-за повышенного содержания первитина, которым он решил воспользоваться для того, чтобы снизить чувствительность к боли. Первый записался в ряды наемников из-за коммерческой выгоды, надеясь набраться опыта и создать свою собственную ЧВК, а второй чисто от скуки.

В общем такая вот получилась веселая компания, каждый из которой преследовал свои цели, руководствовался своими принципами и интересами. Для них новая задача от Нац. Армии стала просто подарком судьбы. По крайней мере так они по началу подумали. В какой-то момент Даос засомневался в продуктивности их предприятия из-за развала фронта, ведь он любил вступать в бой только при случае, если уверенность в успехе была хотя бы 50 на 50. А в условиях нехватки бойцов Мария Антуанетта рисковала превратиться в обычный штурмовой отряд и бесславно сгинуть на разворошенных снарядами полях Республики. Но когда заговорили об операции по захвату транспортного узла, тут то он и воспрял духом. Последний заказ в этой заварушке. Практически не затронутый войной город манил его тем, что там еще было чем поживиться. Но самое главное, там застрял железнодорожный состав Нац. Армии, в котором можно найти множество материальных ценностей, за которыми наемники, собственно, и приехали в эту страну.

Узнав, что большая часть задействованных в операции войск будет состоять из мобилизованных солдат, чья мотивация сражаться и выполнять приказы офицеров оставляла желать лучшего, Даос разумно полагал, что никто из них не помешает Марии Антуанетте совершить свой последний вояж. И выжать из этой дыры все соки, какие только возможно. После того, как им придется покинуть Республику, он планировал улететь на один из островов в Тихом океане, чье название произнести невозможно и чьи очертания не найти на картах, чтобы уйти на покой и предаваться рассуждениям о жизни и смерти. А может еще и написать об этом книгу. Остальные вряд ли последуют его примеру, но Даоса это волновать не должно.

С такими мыслями он ждал момента, когда дадут команду к выходу колонны. Организационными вопросами в этот раз занимался Таненгейм, а Даос раскачивался в гамаке слегка потрепанного сада с сигаретой в зубах, наблюдая своим прищуренным взглядом за тем, как встает утренняя звезда.

IV

Пыль от колес грузовиков и гусениц бронемашин висела в воздухе. Лучи восходящего солнца танцевали в кронах деревьев, растущих вдоль узкой грунтовой дороги. Нежная молодая трава, среди которой потихоньку распускались яркие весенние первоцветы, робко проступала через влажную почву. Ароматы цветущей ольхи смешивались со свежим и насыщенным запахом земли, освободившейся от талых вод. Ярко-синее небо над головой излучало спокойствие и умиротворение. Стяги Национальной Армии реяли на флагштоках транспорта. Солдаты смеялись и курили, расслабленно восседая на броне и вдыхая воздух этого чудесного, но слегка прохладного утра. И только Даос хмурился и пребывал в самом наихудшем расположении духа, хотя еще час назад его состояние граничило с невообразимым блаженством. Ему не нравилось то, что подавляющее большинство находится в игривом настроении, совсем позабыв о том, что перемирие еще не наступило. Ему не нравилось, что из нескольких ведущих к городу дорог выбрали самую узкую, ему не нравилось, что и в голове, и в хвосте колонны шли неповоротливые танки, а также то, что вместо легкого транспорта, который можно было бы задействовать в операции выбрали грузовики и бронетехнику, на которых добираться дольше и в случае нападения на таком узком участке им нельзя будет толком рассредоточиться на местности. Будь дорога пошире, он бы приказал Марии обогнать колонну и первыми достичь города, лишь бы не плестись в этой тесноте.

В голове у него из раза в раз прокручивался любимый и, по его мнению, основополагающий отрезок из книги “ Искусство войны”. Бывают дороги, по которым не идут; бывают армии, на которые не нападают; бывают крепости, из-за которых не борются; бывают местности, из-за которых не сражаются; бывают повеления государя, которых не выполняют. И именно в этот момент он пожалел, что находится здесь и сейчас. А ведь даже Таненгейм ехал с довольной ухмылкой, да еще и с автоматом на коленях, хотя этот тип всегда держал руку на предохранителе, чтобы быть готовым к отражению любой атаки. Радецкий, который перед боем обычно был под воздействием тонизирующих веществ (Даос такое не поощрял, и этот боец был единственным в отряде, кому разрешали принимать допинг, так как свою меру он знал и умел контролировать ситуацию вокруг себя) в этот раз был будто под кайфом. Но под тем кайфом, от которого расслабляешься и от которого туманится сознание. В любое другое время, Даос расстрелял бы этого торчка на обочине. Но уж слишком не хотелось останавливаться здесь ради этого. Даже на пару секунд.

Но будто бы все действительно не предвещало беды. Однако не успел Даос об этом подумать, как из кустов вылетел кумулятивный снаряд, попавший в корпус танка, шедшего в голове колонны. Внутри него струя жидкой меди воспламенила боеприпас, который немедленно взорвался, вызвав детонацию всего боекомплекта бронемашины. Экипаж не успел понять, что их настигла смерть. Взлетевшая в воздух горящая башня приземлилась аккурат на брезент грузовика, который двигался за танком, раздавив солдат, ехавших в нем. А они то успели понять, что умирают, когда не в силах скинуть горящий металлолом со своих тел сгорали заживо, корчась от боли, не в силах вытащить сломанные конечности из-под груды раскаленного железа.

Танк встал, за ним встала и вся колонна. В хвосте ситуация была не лучше. Два залпа ручных противотанковых гранатометов из посадки уничтожили замыкающую бронемашину. Таким образом все участники этой, вроде бы, легкой прогулки оказались заперты на лесной дороге выведенными из строя танками. Не прошло и нескольких секунд, как из леса по колонне ударили очереди из всех возможных видов стрелкового оружия. Сидящие на броне пехотинцы были срезаны автоматными очередями. Пули врезались в пластины бронежилетов, которые не спасали своих хозяев. Одно попадание еще могло оказаться не летальным, но огонь был настолько плотный, что просто крошил кевлар, причиняя ужасную боль и сея смерть. По одному солдату Национальной армии лупили по меньшей степени три ствола бойцов ФОР.

Стекла кабин грузовиков взрывались осколками от попадающих снарядов, пули прошивали брезент, и солдат, которые сидели в кузовах автомобилей. Не успев спрыгнуть на землю, их расстреливали из засады как кроликов. Из пробитых топливных баков стекало топливо, смешиваясь с кровью бойцов, флаги падали на землю, по ним пробегались испуганные солдаты, стараясь спрятаться от смерти. От утренней свежести не осталось и следа- воздух был пропитан пороховыми газами, жженой резиной, разлившейся соляркой и запахом горелой плоти. Один из грузовиков попытался вырулить на обочину и прикрыться остовом подбитого броневика, но ввиду своей неповоротливости стал очень легкой мишенью для юного пулеметчика из ФОР, который выпустил по нему половину своего боекомплекта. Голова водителя буквально взорвалась от такого количества попаданий. Здоровенная махина превратилась в решето, которое по инерции продолжила движение на пробитых колесах, раздавив несколько человек, которые надеялись укрыться от огня в придорожной канаве. Раненый боец Нац. Армии с перебитыми ногами, превозмогая дикие страдания, причиняемые увечьями, тщетно пытался отползти в сторону от надвигающегося на него восьмитонного грузовика. Сначала он почувствовал, что боль в ногах резко усилилась, его хриплый крик захлебнулся в общем шуме, а затем машина медленно проехала по спине, раскрошив несчастному позвоночник, сломав кости и раздавив внутренние органы. На этом его боль закончилась.

Люди выпрыгивали из машин, пытаясь найти хоть какое-то укрытие на местности. Некоторые инстинктивно бросились в лес- прямо навстречу пулям из засады. Даос спрыгнул в канаву справа от дороги. Он тут же понял, что дело гиблое. Но и партизаны тоже не смогли организовать грамотную засаду, так как по эту сторону лесополосы их было меньше. Командир начал направлять огонь своих людей на противоположный сектор, чтобы ликвидировать опасность огня в спину.

Гамлет и Труба своими очередями расчищали путь отхода, стреляя по кустам, по малейшему движению, по самым смутным силуэтам, выдающим или хоть как-то похожим на очертания бойцов ФОР. Даос огляделся по сторонам. Никто кроме него не пытался организовать сопротивление, одни вжимались в землю, другие суетились и бегали из стороны в сторону до тех пор, пока шальные пули не врезались в них, кто-то пытался отвечать на огонь с левой стороны дороги, но таких было меньшинство. Раскаты грома раздались по всей длине колонны. Это ударили по легкой бронетехнике, понял наемник. Бестолковые увальни даже не подумали прикрыться заградительным огнем своих автоматических пушек. Они просто сбежали из машин, трусливо вжимаясь в траву и землю на другой стороне дороги. Если бы в БТРах сидели его люди, то они бы так не поступили. Но что взять с этого мобилизованного мусора. Они такие же никчемные вояки, как и партизаны. Хотя стоит отдать должное последним. Первую и последнюю машины они уничтожили грамотно и своевременно.

Его рассуждение прервал очередной взрыв, совсем рядом с ним. Убитый гранатометчик, падая, выстрелил в скопление бойцов Марии Антуанетты. На счастье, этот бездарь зарядил кумулятивный снаряд, а не осколочно-фугасный, после залпа которого эта обочина стала бы братской могилой. Удалось отделаться тремя убитыми и кучей раненых, о судьбе которых лучше не думать. Надо что-то делать. Они обнаружены. Даже если им и удастся отбиться от засады, то в городе их будут ждать. С ходу его точно взять не получится, сражение за него превратится в очередную Сталинградскую битву. А значит и нет смысла туда лезть и подыхать в последний день войны. Это же так глупо. За этим лесом поле. Ничейная земля. Можно добраться до нее и встретить там прекращение огня. Всех денег мира все равно не заработать, а значит надо уносить ноги.

По коротковолновой радиостанции, на частотах которой сидели исключительно его люди, Даос отдал распоряжение прорываться в лес. А Национальная Армия пусть подыхает в придорожной канаве, задерживая бойцов ФОР. Радецкий, который чудом уцелел, сидя в кузове пикапа, спрыгнул на землю, шатаясь и не понимая происходящего вокруг. Остальные бойцы видели, что он в абсолютном неадеквате. Кто-то даже хотел выпрыгнуть из кювета и стянуть этого торчка вниз, прочь с дороги. Но очередь из крупнокалиберного пулемета по ту сторону лесополосы охладила пыл этого смельчака. И укоротила Радецкого чуть ниже колена. Двенадцатимиллиметровые пули превратили его ноги в кашу. Солдат упал на свои обрубки, после чего вторая очередь изрешетила тело. Было отчетливо видно, как от огня пулемета пластины бронежилета на груди вырывало выходящим снарядом. И при этом Радецкий вроде улыбался.

После такого небольшого замешательства отряд рванул в лес. Даос увидел перед собой старика, который суетливо перезаряжал свою штурмовую винтовку. Их взгляды встретились. Наемник увидел в них такой же страх, какой наблюдал у юнцов из Национальной Армии. Но думать было некогда. Выпустив кроткую очередь, Даос сразил его наповал. На бедняге не было бронежилета. Настолько видать плохи дела со снабжением у этих партизан. Геббельс даже успел вступить в рукопашную схватку с одним из них. Два бойца внезапно столкнулись в кустах, повалились на землю, потеряв свое оружие. Едва придя в себя от неожиданности, они вцепились друг в друга, пытаясь уложить оппонента на лопатки. Сноровки у Геббельса оказалось больше, ему удалось оказаться сверху и выхватить нож из голенища, после чего он начал бить своего противника. Боец истошно закричал, а Геббельс все кромсал и кромсал бедолагу, который все никак не умирал. Он пытался скинуть наемника с себя, но с каждым разом попытки защититься были все слабее и слабее. Чавкающие звуки входившего в плоть оружия и нечеловеческие вопли умирающего могли свести с ума любого человека, не привыкшего к такому зрелищу. Перед глазами у него было искореженное страхом и злостью лицо наемника, которое с каждой секундой затягивалось кровавой пеленой. А яркая боль от множественных колотых ранений постепенно становилась все призрачнее по мере того, как сознание его оставляло. В конце концов боец затих. Геббельс не успел подняться, как на него так же внезапно налетел еще один партизан, запоздавший на помощь своему товарищу. Наемник вцепился в своего врага и вонзил нож в сердце. Однако на этом бойце был бронежилет. Оружие с клацающим звуком скользнуло по металлу, разрезав ткань и не причинив ни малейшего вреда. Отступив на пару шагов назад, партизан выпустил в Геббельса весь магазин. После чего перезарядил оружие и выстрелил несколько раз в голову уже умершего противника.

Увидев бегство наемников с поля боя, солдаты Нац. Армии начали стрелять им вслед, положив где-то четверть от того количества, которому удалось уцелеть с начала атаки. Труба, тащивший с собой шестизарядный гранатомет револьверного типа, задержался, чтобы подавить огонь в спину. Гранаты накрыли и бойцов Нац. Армии и нескольких раненых солдат удачи, которым не повезло оказаться рядом. Уничтожив угрозу, он уже собирался бежать, но рядом с ним разорвалась осколочная граната, перебив ему бедренную артерию. От болевого шока он мгновенно отключился, и смерть, настигшая его через полчаса, милосердно не доставила мучений.

А тем временем грозные псы войны, поджав хвосты, мчались вглубь лесной чащи под аккомпанемент автоматических очередей, которые преследовали их за спиной. Свистящие вокруг пули рикошетили от стволов деревьев, вздымали фонтаны земли и срезали сучья с ветками. Даос и все остальные бежали изо всех сил, пот заливал и больно обжигал, а бронежилеты и разгрузочные комплекты сковывали движения, усложняя мобильность. Несколько человек, вскрикнув, отставали от отряда. Никто не смотрел им вслед, чтобы проверить нужна ли помощь. Их крики смешивались с треском автоматов и разрывами гранат на дороге. В боку начало предательски колоть, Даосу даже было страшно подумать, от чего это могло случиться. То ли от пули, то ли от нагрузки. Во рту пересохло, ему захотелось просто рухнуть и перевести дыхание. Время ощущалось как-то иначе, не так, как обычно. И сколько они так бежали, никому не известно. Из-за шуршащих по земле и кустарнику элементов одежды, от собственного бешеного сердцебиения и от пульсирующей в висках крови они совсем перестали слышать какие-либо другие звуки. Что, если им уже удалось оставить позади опасную зону, и дальше можно двигаться спокойно, не торопясь?

По той же самой коротковолновой рации командир приказал отряду остановиться.

V

Подразделение поредело больше, чем на половину. Какое-то время отряд топтался на месте. Даос ждал, что может еще кто-нибудь подтянется к точке сбора. Пятнадцать человек из пятидесяти. Все остальные остались на дороге. Такого разгрома Мария Антуанетта еще не видела. Когда, наконец, он понял, что дальше ждать бессмысленно, то поделился со всеми своими соображениями по поводу поля на ничейной земле. Мнения разделились. Кто-то хотел остаться в лесу до темноты, кто-то хотел вернуться на исходную позицию, идя вдоль дороги назад, в расположение укрепрайона Национальной Армии. Их размышления прервали разрывы артиллерийских снарядов. ФОР начал бомбить лес, зная о том, что часть колонны сбежала туда для того, чтобы укрыться. Даос улыбнулся. Если бы они знали, что тратят драгоценные снаряды на группу из пятнадцати человек, то наверняка поставили бы к стенке того, кто отдал такой приказ. Хотя если взять в расчет то, что они захватили гребаный поезд с вооружением и материальными ценностями Нац. Армии, то могут себе позволить такой расточительный расход боеприпасов.

Да, сколько уже таких лесов он видел в своей жизни. Торчащие из земли обгоревшие стволы деревьев со срезанными от многочисленных осколков сучьями. Искореженные, невзрачные, страшные, скошенные огненным вихрем, обожженные. Будто бы в агонии, молящие о пощаде и взывающие к небу, эти деревья были живым символом борьбы и противостояния между здравым смыслом, установленным порядком природы и человеческими эмоциями — слепым гневом, жаждой власти, отчуждением. Но приходит новая весна, и на этих бездушных корягах вновь набухают почки и распускаются листья. Жизнь проникнет в каждую щель, в каждый корень. Не сразу, но через несколько лет на месте такого кладбища будет покрытый густой зеленью лес, на который посмотришь и не поймешь, что тут была война. И боль пройдет, и смерть пройдет. Только жизнь останется. Так было и так будет. И люди забудут свои обиды и принципы, все равно усевшись за стол переговоров, примирившись друг с другом, а затем вернутся к своим делам, как ни в чем не бывало. Раны затягиваются, память изменяет тем, кто ее имеет. Жизнь никогда не останавливается. А время действительно лечит.

Его мысли прервал взрыв, прогремевший совсем неподалеку от места, где они стояли. Даос почувствовал, что его в грудь будто ударили кувалдой, а колено прошила самая адская боль, какую только он мог когда-то испытать. Командир повалился на землю, стиснув зубы. Это было далеко не первое его ранение, он привык к увечьям, но такой острой боли ему еще не приходилось испытывать. Совсем скоро Даос начал кричать матом на трех языках, которые успел выучить за свою непростую и слишком долгую для наемника жизнь.

Отряд разделился. Одни рванули наутек. Подальше вглубь леса. Небольшая часть осталась с Даосом, но было видно, как им не по себе. Никто не пытался хвалиться своей храбростью, как несколькими часами ранее, на лицах у бойцов был самый настоящий животный страх. Чуть дальше разорвался еще один снаряд. Отряд дрогнул. Таненгейм подошел к нему и сказал, что он поведет людей обратно в расположение Нац. Армии. Они приведут помощь и принесут лекарства. За ним обязательно вернутся, переживать не о чем. После этого он забрал у Даоса автомат и рацию, объяснив это тем, что если партизаны найдут его раньше, то смогут сразу же узнать в нем наемника. Рядовым солдатам не полагались рации. Но больше всего привлек бы внимание его автомат с большим количеством насечек на прикладе. Каждая указывала на подтвержденное количество убитых противников. А это уже повод для казни без суда. Наемников не защищает Женевская конвенция. Они не могут рассчитывать на статус военнопленного. Да в гражданской войне вообще сложно рассчитывать на какое-то благородство и гуманизм, они и своих то вешают за меньшие проступки, а наемнику тем более не стоит надеяться на милосердие.

Таненгейм сделал ему укол обезбола, от которого Даосу стало не сильно легче, но сознание немножко помутилось. Не то от боли, не то от эффекта препарата. Но Даос ставил конечно же на боль. Прислонив товарища спиной к стволу дерева, Таненгейм скрылся в зарослях. И он остался один. Глаза слезились от боли, но Даос смеялся. Он смеялся тем нервным смехом, каким смеются люди, находящиеся в отчаянии или изнуренные тяжелым трудом. Никакой смешной ситуации не происходило, просто у кого-то смех является защитной реакцией на стресс. Такой вот способ эмоциональной разрядки от пережитого.

Но смеялся Даос больше всего над тем, какой же он все-таки кретин, что согласился отправиться в этот рейд. Какой же он безмозглый придурок, доверивший должность заместителя этому дубоголовому идиоту Таненгейму, который был на совете и выбирал этот путь вместе с необучаемыми долбодятлами из штаба Национальной Армии, которые год назад уже похоронили подобным образом другую колонну, разница только в том, что она была больше. Как же ему было смешно в этот момент, и он бы засмеялся в полный голос, если бы грудь не спирало от нехватки воздуха. Начав давиться смехом, болью, своими собственными слезами, Даос начал судорожно расстегивать бронежилет, чтобы вдохнуть полной грудью.

Сначала он раскидал вокруг себя содержимое разгрузки и аптечку, а потом начал через голову стягивать броню. Позже выяснилось, что тот удар, похожий на кувалду, был от прилетевшего осколка, глубоко засевшем в кевларе. Отбросив бронежилет в сторону, Даос начал искать бинты, чтобы перевязать себе колено. Но едва он прикоснулся повязкой к ноге, то его пронзила жгучая боль, от которой он тут же потерял сознание.

VI

Придя в себя, Даос первым делом посмотрел на часы. Оказалось, что время, проведенное в отключке, составило от силы минут двадцать. Пошевелиться он не мог. Не мог без причинения ужасной боли своей поврежденной ноге. Все, приехали. Вокруг него валялись бинты, таблетки, жгуты, одним словом- все содержимое аптечки, которую он уронил, потеряв сознание. Головой он понимал, что вероятно упустил возможность вовремя обеззаразить рану. И грязь, фрагменты униформы, бактерии и прочее дерьмо уже проникло в его организм. Поэтому если Таненгейм не вернется в течение суток, то ему крышка.

Но другая его часть гоняла лихорадочные панические мысли о том, что никто не вернется за ним и придется тут помирать одному в ужасных муках. Даос, получивший свое прозвище не просто так, быстро привел в порядок мысли. Уж больно долго приходилось гулять под смертью, когда-то должно было случиться такое событие, которое остановит привычный ход вещей. И неважно, что он наемник, будь он шахтером, таксистом или балетным плясуном, все закончилось бы в момент, когда ты к этому наименее подготовлен. Тем более не стоит бояться смерти, ведь круговорот ци приведет душу в новое тело. Остается только надеяться, что будущая жизнь сложится иначе, будет более спокойной и размеренной, где у него найдется больше времени на созидание и созерцание мира.

Тем временем, обстрел леса прекратился. Вновь услышать тишину было чем-то из разряда высшего уровня блаженства. Мешала только боль в ноге. Даос все-таки собрался с духом и осторожно перевязался. Разрезав ножом штанину и наложив повязку, наемник почувствовал, как вся его нога полыхает огнем. Остановив кровь, он уже четко понимал, что в рану попала инфекция. Худо дело, конечно. Смерть будет долгая, мучительная, плохая. Не на такую он рассчитывал. Закурив сигарету, Даос пересчитал оставшееся количество в пачке и решил ждать своих. Может Таненгейм все-таки вернется… Боль была невыносимая, острая. Настолько сильная, что в глазах темнеет, а на глазах наворачиваются слезы. Осталось только три укола обезбола, надо постараться как можно дольше его растянуть.

Откинувшись головой на ствол дерева, Даос выпустил дым, который медленно начал подниматься ввысь, к кронам деревьев, постепенно растворяясь в воздухе. В такой тишине отчетливо слышались звуки стрельбы и разрывов где-то вдалеке. На лесной дороге все еще продолжался бой. До чего упорно они друг друга убивают. Ситуация настолько безнадежная, что можно было бы спокойно сдаться и дождаться перемирия. Но нет же, эти напуганные дети все равно отстреливаются и не подпускают близко партизан. Хотя закончится война, солдаты сдадут свое оружие и разойдутся по домам, найдут работу. Старые враги будут сдавать друг другу смену на производствах, они будут продавать друг другу хлеб и овощи, желать хорошего дня, спрашивать о том, как идут дела. В трактирах, банях и на стадионах мужские компании будут обсуждать своих жен, начальников, цены и зарплаты, а ведь только недавно были готовы вцепиться друг другу в горло.

Даос уже видел такое ранее. Ненависть уходит. Да, победившие режимы начинают гонять оппозицию и сажать, вешать, стрелять своих оппонентов, но чаще всего, так происходит с идейными врагами, массам же глубоко наплевать. Им все равно, кто будет у власти, лишь бы поскорей вернуться к семье и своему занятию, забыв о тех ужасах, которые пришлось пережить. Так ведь и не только с гражданскими войнами происходит. Международные конфликты, полные ксенофобии и пренебрежения, заканчиваются. И две страны — снова мирные соседи. Природа противостояния такова, что конфликт, как явление, не может длиться вечно. Он может исчерпать себя. Иногда это происходит с помощью уступок и компромиссов, иногда — с помощью силы, иногда он кончается сам собой, когда предмет спора не стоит того, чтобы вокруг него начала выстраиваться цепь противоречий. Но всегда, как бы то ни было, конфликт заканчивается миром и согласием. Все эти аннексии, оккупации кажутся чем-то страшным ровно до тех пор, пока идет война — горячая фаза конфликта. Наступает мир, табличка на доме, написанная одним языком, сменяется табличкой, написанной на другом языке. Один флаг снимают, другой поднимают. И не более. Сколько стран-завоевателей видела история человеческой цивилизации. Завоеванный народ становился частью нового общества. Иногда ассимилируется, иногда сохраняет свою самобытность. Но так или иначе, после войн люди все равно умудрялись жить в согласии. Они занимались научными открытиями, искусством, производством товаров и услуг, они строили новый мир для себя и своих детей. До тех пор, пока не начнут убивать снова. Подогреваемые идеями о национализме, сепаратизме и религии, люди начинают новый передел сфер влияния и по новой распределяют имеющиеся ресурсы. А потом, напившись крови, снова приходят к положениям, которые устраивают всех. И вновь начинается эпоха мирного сосуществования. До следующего раза.

Но, так или иначе, без конфликта люди не могут. Потому что это часть нашей природы. Наши амбиции порой делают с нами страшные вещи, ведь когда человек чувствует в себе силы повлиять на устоявшийся порядок вещей, ему хочется пересмотреть свое место в этом мире. Человек-лидер не готов размениваться такими мелочами, как выгоды сторон, для него существует только собственный интерес. Его средством становится наглость и вседозволенность, его методом становится выдавливание тех, кто с его позицией не согласен. Человек-амбиция не договороспособен там, где ему предстоит уступать, его желания всегда на первом месте. Если у него есть власть над умами, и он располагает человеческим ресурсом для достижения цели, то непременно возникнет прецендент, который спровоцирует конфликт. Слабый и безынициативный соперник пойдет на уступки, но противник, схожий с ним, такой же амбициозный. гордый и властный, определенно даст отпор. И дело дойдет до того, что принято называть конфликтом. Он может протекать в формате перепалок на рабочем месте, он может быть дракой на улице, а может стать самой разрушительной войной, которую когда-либо видело человечество.

VII

А нога все горела огнем, боль, такая острая и непрекращающаяся, все никак не давала забыть ему о себе. Даос сидел на холодной земле, но место рядом с раной полыхало адским пламенем. Солнечные лучи, танцующие на кронах и ветвях, спускались вниз — на опушки и поляны. Молодая листва еще не могла создать надежную тень, в которой так приятно укрыться жарким летним днем. Да и это к лучшему. Даос нежился в этих лучах, мечтая стать их частью, мечтая рассеяться по земле, по молодой траве, мечтая лосниться о стволы величественных деревьев, спрятавшись, наконец, в пышных кронах глухой чащи. Где в итоге будет тихо и спокойно. И совсем не до суеты, совсем не до мирской жизни с ее проблемами и заботами, где нет войны и боли, где есть то, чего ему хотелось сейчас больше всего — тишины и забвения.

Придя к гармонии и приняв то, что хаос — это естественное составляющее всего сущего, Даос был готов отпустить свою жизнь, готов был расстаться с телом и развеяться прахом во Вселенной. Вот бы ему удалось слиться с хаосом, оказаться в его эпицентре, но при этом сохраняя невообразимое спокойствие и гармонию с самим собой и с окружающим миром. Можно ли вообще ощущать себя комфортно в среде, которая для тебя если не враждебна, то как минимум не похожа на привычную зону комфорта? Может ли неподготовленный человек прийти к миру с самим собой и со всем, что его окружает, если это самое окружение кажется ему чем-то неправильным, деструктивным и даже опасным? Сейчас Даос мог ответить положительно на каждый из вопросов.

Если ты не можешь прийти к порядку в мире, где царит беспорядок, то следует возглавить или стать частью этого дестроя. Так он думал всю жизнь. Если война и сопутствующее ей разрушение вносят хаос и деструктив в жизнь рядового обывателя, значит следует перестроиться, перевести свое сознание на военные рельсы и слиться с войной воедино. И действительно, все эти годы, Даос перемещался из одной горячей точки в другую, ведь мирная действительность для человека, занятого войной, такой же хаос, как для гражданского лица кажется хаосом вооруженное противостояние, происходящее у порога его дома.

Тут оказывается, что понятие о хаосе у каждого свое. И где же тут этот самый даосизм, отрицающий сам принцип, саму концепцию войны? Какое он имеет отношение к мироощущению и мировоззрению Даоса? Он отвечал на эти вопросы следующим образом. Один из принципов дао — это принятие простоты, прекращение погони за материальными благами и прочими излишествами, найдя наслаждение в простых вещах. Он же шуньмин. Даос и не гонялся за этими благами. Он спал в палатке или на земле, брезгуя размещением в захваченных домах. Пока его бойцы под руководством Таненгейма выгоняли хозяев и занимали их жилища, Даос разбивал палатку во дворах и, несмотря на погодные условия, ночевал на улице. Он получал эстетическое удовольствие от ранних подъемов, когда утренняя заря только-только начинала алеть на горизонте. Командир закуривал свою первую сигарету, варил на костре кофе и наблюдал за тем, как солнечный диск размеренно ползет по небу. Все здорово, но он же наемник, а наемники как раз сражаются ради того, чтобы получить плату за услуги и поживиться военной добычей. Все так, но для него количество заработанных денег являлось чем-то вроде показателя личного KPI. Если бы ему платили крышками от бутылок с газировкой, он бы брал их за оценивающий показатель того, насколько его боевые навыки оказались эффективны. Для него деньги — как очки для олимпийского спортсмена, из которых потом судьи делают выводы об успешности выступления в ходе соревнования. То есть важны и не важны одновременно. С одной стороны, чем больше этих очков, тем больше вероятность получить награду, но с другой стороны: очки — это не награда. Никто не считает их в конце соревнований, считают и запоминают лишь медалистов. Вот только долгое время Даос не мог определиться с тем, какой же главный показатель его успешности. Этот вопрос для него был открыт всю жизнь.

Следующим принципом дао было принятие окружающей действительности такой, какая она есть, принятие настоящего, как отдельной и самостоятельной временной единицы без оглядки на прошлое и будущее. Он же принцип У-вэй, согласно которому необходимо избегать активных действий и позволить миру развиваться самостоятельно. Иными словами, плыть по течению. А военная жизнь сплошь и рядом состоит из этих вещей. Если каждый раз рефлексировать и рассуждать о тщетности и бесперспективности нахождения своего бренного тела в грязном, кишащем крысами окопе, то можно сойти с ума и пустить себе пулю в лоб раньше, чем это сделает твой противник. В таком случае какой смысл было испытывать тяготы походной жизни, если ты с ними не справляешься, почему не убить себя сразу, как только получил известие о призыве в войска? Для этого и надо принимать то, что ты какое-то время будешь лишен привычных благ и вырван из рутины, но служба в армии — это тоже рутина, к ней только надо чуть-чуть привыкнуть. Надо плыть по течению, тогда ты там быстрее освоишься, а в военное время — дольше проживешь. Ведь люди, способные осмыслить и принять новую обстановку, сделав ее своей обыденностью, способные здраво оценить свои силы и перспективы, выживают чаще. Они не бросаются в горячке на амбразуры, они не бегут с поля боя, ведь в современной войне для бегства нужно больше храбрости и умения, чем при наступлении. Человек, способный плыть по течению, вовремя понимает, когда надо сделать рывок и сменить позицию, а когда лучше подольше посидеть в укрытии. Приняв ужас и страх перед смертью, человек может бороться дальше. И выживать. Даоса вдохновляли примеры лондонцев в то время, когда столицу Британии бомбили немецкие бомбардировщики. Он как-то нашел пару книг в заброшенной библиотеке и рассматривал фотографии, на которых видел разрешенные дома, у руин которых собирались спасшиеся жильцы вместе со своими пожитками. Его привлекла женщина, которая сидела на камнях и пила чай из аккуратной беленькой фарфоровой чашки. На лице читалась остатки страха, переходящие в осознание того, что дома больше нет, но это не лицо сломленного человека. Или, например, истории из той же войны, но уже на русском фронте, где жители Ленинграда, оказавшиеся в долгой осаде, испытывая нехватку еды, воды и всего необходимого так же буднично отоваривались в книжных лавках, а в зоопарке ухаживали за экзотическими для них животными, не пытаясь употребить их в пищу, хотя самим было нечего есть. Говорят, что в России тогда не было религии, но он бы записал всех в даосисты, ведь то, что они делали тогда, самый настоящий у-вэй.

Ну и конечно же, его любимый — тяоци. Принцип равенства всех людей. Само собой, есть те, кто богаче, влиятельнее, умнее и так далее. Но равенство тут заключается далеко не в этом. Перед лицом смерти все равны. Никакие деньги, акции и место в парламенте не сделают человека бессмертным. Он все равно когда-нибудь уйдет из жизни. Какая разница, какое на его могиле будет надгробие — мрамор, гранит или вообще никакого, если он уже не в состоянии это увидеть, понять и прочувствовать? За его богатую военную карьеру он видел много смертей. Земля забрала себе всех без разбору: дети и старики, погибшие в ходе неразборчивой ковровой бомбардировки, шахтеры и фермеры, мобилизованные в войска и убитые в ходе штурма укрепрайона, интеллигенция и олигархия, которым не помогли их деньги, когда повстанческая армия захватила приграничный КПП, не выпустив их за границу. В дальнейшем всех их арестовали и отправили в концентрационные лагеря, где содержали в нечеловеческих условиях, подвергали пытками и изнурительному, но бесполезному ручному труду, который многие не смогли пережить. А уж всемирная история прекрасно помнит участи королей и придворных, отправленных на плаху.

И как пример... Мария Антуанетта.

VIII

Солнце потихоньку смещалась с центра небосвода на западную окраину неба. Света стало меньше, Даос понемногу начал замерзать. Он уже несколько часов сидел на холодной земле, конечности начали неметь и затекать, но менять свое сидячее положение на какое-либо другое ему казалось не вполне перспективным, так как малейшая нагрузка на раненую ногу была очень болезненной. Ладони заледенели, а пальцы его не слушались, когда он пытался достать сигарету из пачки, чтобы перекурить.

Через кроны деревьев еле-еле пробивались лучики, танцуя солнечными зайчиками на каплях росы, которая уже осела на молодой траве. Даос смотрел на эти величественные деревья, по новой удивляясь бессилием человека в отношении природы. Бессилие выражается не сколько в хрупкости организма, не в сроке жизни, сколько в возможности сосуществовать в гармонии с окружающим миром. Дерево может быть домом и источником пищи для животных и птиц, может быть защищать почву и воздух, которым дышит все живое. Деревья умирают стоя и уходят в землю, став пеплом, на котором суждено вырасти новым живым организмам. Иногда надо вовремя уйти, чтобы дать дорогу чему-то свежему, иному, непохожему и лучшему. Человек всегда цепляется за место, на котором находится, будь то этот бренный мир, будь то министерское кресло; человек живет прошлым. Он, пройдя часть своего Пути, получив навык и опыт, в какой-то неуловимый для себя момент, перестает использовать нажитое, превращаясь в дряхлеющую и сварливую оболочку. Пускай деревья не придумали пенициллин, не написали партий для симфонического оркестра и не сформировали ни одной экономической модели, они в сравнении с человечеством достигли большего. А именно память прошедших столетий, все закаты и рассветы, холодные снежные зимы и знойное лето, все это было запечатлено в штамбах и кронах.

Даос изо всех сил пытался экономить обезболивающее, справляясь с тягостным ожиданием тем, что курил свои крепкие сигареты, стараясь не думать о боли и пытаясь мыслями уйти куда-то в дебри своего подсознания, где любые чувства притуплялись. Получалось так себе.

Стрельба на дороге прекратилась. Интересно, кто победил? Даос ставил на партизан Фронта освобождения республики. Вряд ли кто-то из бойцов Национальной армии уцелел. Повстанцы в плен брали очень неохотно. Да и сами тоже редко сдавались. Особенно тогда, когда бой был жарким и ожесточенным, как тот, что произошел сегодня утром. Даос неоднократно подмечал, что чем дольше и яростнее было противостояние, тем меньше в людях было сострадания и готовности сострадать. Яркие тому примеры — осада Магдебурга, когда озверевшее стадо, бывшее некогда имперской армией, прорвалось за крепостные стены и учинило адскую резню, которую еще не видала европейская цивилизация. Из 30-тысячного населения города в живых осталось только 5. После резни войска принялись грабить город, а потом и вовсе сожгли его. В переписи населения, которая прошла в следующем году, указывалось, что в городе осталось только 449 жителей. А большая часть Магдебурга лежала в руинах еще около ста лет, прежде чем его отстроили и заселили заново.

Во многом такой кошмар был совершен из-за большого количества “коллег” Даоса в армии генерала Тилли, который командовал штурмом города. Наемники были неотъемлемой частью любой европейской армии в эпоху Возрождения. Во время Средневековья войны велись по большей части небольшими отрядами профессиональных военных, которые учились своему ремеслу с раннего детства. По мере надобности собиралось и ополчение, которое было плохо обучено и так же плохо вооружено. Однако, с появлением огнестрельного оружия и развитием производственных технологий сильные мира сего предпочитали для войн нанимать отдельных людей, чем отрывать от работы профессиональных ремесленников. Научиться стрелять из ружья мог любой. Для этого не требовалось посвящать годы фехтованию и верховой езде. Так армии пополнились огромным количеством солдат удачи, а учитывая непомерные амбиции и аппетиты тогдашних монархов, пушки очень редко замолкали, и работа для них всегда была. Жадность была свойственна не только августейшим особам, но и простому люду, для которого война была таким же способом для обогащения. Хорошее состояние можно было заработать не на окладе, сидя в государственной конторе, а в домах и поместьях людей, оказавшихся “не на той стороне”. Случалось и такое, что никакой “той стороны” и не было, для беспринципных наемных вояк не считалось зазорным за неуплату жалованья разграбить обоз или город своего нанимателя, предав огню и мечу все, что двигается. Дисциплина в таких формированиях была так себе, ведь главная мотивация сражающихся заключалось не в борьбе за правое дело, а в заработке и обогащении самих себя. Какой резон рубиться до последнего, если шанс на удачный исход невелик? Куда проще перебежать на сторону противника и получить от него если не жалованье, то возможность поживиться имуществом своих недавних коллег.

У многих складывалось ощущение, что наемник является бесстрашным высокопрофессиональным воином без чести, но с упреком. Однако зачастую их моральные и боевые качества уступали регулярным армиям. Ничто человеческое не было чуждо солдатам удачи, ровно, как и остальным. Как и на всех остальных людей, война в равной степени воздействовала по-разному. Первыми ломалась психика у людей, которые считали, что все это скоро закончится, политики договорятся, «наши» генералы разгромят «их» генералов, вмешаются влиятельные друзья или вдруг здравый смысл возьмет верх. Разные были причины у людей, привыкших жить надеждой. Когда этого не происходило, нередки были случаи истерии, суицида или потери рассудка. В войсках росло дезертирство, своей апатией такие люди заражали новобранцев и чем больше таких было вокруг армии и в самой армии, тем больше росли шансы проиграть войну, не вступая в сражение.

Даос видел запуганных мальчишек и взрослых мужиков в окопах по всему миру, которые своими дрожащими руками сжимали голову, дергаясь от каждого выстрела, от каждого разрыва. Они причитали каждые свое: «Но я же кандидат наук, я не могу тут…», «Заберите, заберите меня отсюда, у меня маленькая дочь, у меня семья!», «Это не со мной, это не я». Такие люди жили, но в то же время, были уже мертвы. Для них закончилась не только война, но и жизнь. Истерика, животный страх, панические атаки уничтожают трезвость рассудка и влекут к необратимым вещам. Исчезновение инстинкта самосохранения подталкивает их к побегу с линии огня, но иной раз для отступления надо еще больше хладнокровия, чем для наступления. Такие если не сдаются целыми подразделениями, так начинают в панике метаться по простреливаемой территории, становясь мишенями для вражеских снайперов и пулеметчиков. Они не видят расставленных мин, они путаются в колючей проволоке, разрывая униформу, кожу и сухожилия, после чего становятся легкой целью для солдат по ту сторону фронта. И хорошо, если в ходе такой истерики они только одну свою жизнь загубят, так иногда таким пропащим душам спешат на помощь вполне уравновешенные товарищи, которые зачастую оказываются в смертельной ловушке.

Вторыми ломались солдаты, потерявшие веру в то, что будет какой-либо исход. Потерявшие веру в то, что эта война когда-нибудь закончится. Их поведение отличалось от первой категории, они не метались из стороны в сторону, совершая глупые поступки. Хотя везде есть свои частные истории, но чаще всего таким была свойственна апатия и безразличие. Сколько одиночных выстрелов прозвучало в тишине, Даосу и не вспомнить. Выживали прежде всего те, кто победил смерть своей рутиной, кто не ждал ничего, а просто принял войну, как данность. Такими были люди, подобные Даосу если не в мировоззрении, так в подходе к окружающей реальности. Если твоя старая жизнь смешалась с запахом гари соседского дома, с звуками криков раненых и стонами умирающих, значит теперь твоя реальность выглядит так, значит это та данность, требующая принятия. И кто быстрее это поймет, тот будет иметь больше шансов на выживание.

Намного позже армии стали массовыми, туда начали призывать всех мужчин, в какой бы сфере они не находились. Мировые войны требовали больших затрат, как промышленных, так и человеческих. Война стала дисциплиной, стала ресурсом, стала продуктом, люди работали на войну, люди жили для войны, угрожали, торговали войной. Она перестала быть игрушкой для кучки тщеславных авантюристов, она стала делом для миллионов людей, вовлеченных в производство, логистику, инфраструктуру. Страна, даже не участвуя в вооруженном конфликте, может финансировать его, торгуя с участниками противостояния. Производя вооружение, товары первой необходимости, поставляя сельскохозяйственную технику и так далее. Нет ни одного государства в мире, которое не было бы в той или иной степени замешано в спонсорстве кровопролития.

Уже после того, как отгремели последние залпы, а мир в очередной раз поделили на сферы влияния, перекроив карту, солдатам удачи снова нашлась работенка, потому что крупные геополитические игроки предпочитали делать грязную работу чужими руками. Гибридные прокси-войны не требовали тотального участия всего населения. Кто-то же должен возделывать поля, добывать нефть и работать на логистических маршрутах, по которым перемещаются ценные ресурсы. На таких людях Даос и многие другие зарабатывали, зарабатывают и будут зарабатывать деньги.

Хотя на счет себя он был уже не уверен. С очень большой вероятностью ему суждено умереть в ближайшие 48 часов. Даос это хорошо понимал. Но эта мысль, как уже говорилось ранее, его не сильно печалила. Вернее будет сказать, она не печалила его вообще.

Осознание того, что скоро все кончится, грело ему душу. Было бы, конечно, очень неплохо, если бы пришлось отходить в мир иной при более комфортных условиях, но судьбе не прикажешь. У него еще оставался пистолет, о котором не вспомнил Таненгейм. Даос решил, что если смерть выйдет для него чересчур мучительной, то он поможет своей душе расстаться с телом.

И чем больше времени проходило с тех пор, как его тут бросили (он был четко уверен в том, что его именно бросили), тем больше Даос стал убеждаться в том, что его заместитель просто спер счастливый автомат, с которым пришлось пройти через столько передряг. Даос ухмыльнулся. Таненгейм потом будет где-нибудь хвастаться своим “трофеем”. Ну и пускай. Жизнь рассудит. Это всего лишь вещь. С вещами не стоит церемонится. Вещи привязывают тебя к себе, заставляют остаться там, откуда надо уходить. Они усложняют и препятствуют человеку пройти его Путь. И поэтому не стоит мешкать, когда приходит время отпустить то, что тебя удерживает или как-то связывает с той частью Пути, которую ты уже осилил.

Даос закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов, откидываясь затылком к стволу дерева. Дышать стало как-будто бы труднее. Еще немного и надо колоть обезболивающие. Уж очень больно, сил нет. Нет никакого ресурса терпеть эти мучения. Его одновременно и знобило, и бросало в жар, руки покрылись гусиной кожей, а в груди горело пламя, со лба стекал холодный пот, а от навалившейся на него слабости клонило в сон. Одна нога задеревенела от холода, другую он чувствовал только в колене, которое пульсировало нестерпимой болью и будто забрало себе все тепло его тела. Голова была ватная от сбившихся в кучу мыслей, перед глазами все плыло, будто Даос выпил слишком много вина, хотя тот давно отказался от любых веществ, которые способны затуманить сознание.

Первое, что он сделал, это дрожащими от озноба и слабости руками достал из кобуры пистолет, дослал патрон в патронник, передернув затвор оружия. Получилось не сразу. Движение, которое раньше у него занимало долю секунды, сейчас заняло около минуты трудоемкой работы и полного напряжения всех сил, какие только были в его распоряжении. Затвор будто отяжелел. В какой-то момент Даос подумал, что он вообще приклеен суперклеем. Но когда наконец-то раздался характерный щелчок, к нему вновь вернулось чувство удовлетворения и спокойствия. И не из-за того, что ему удалось подготовить план “Б” на случай, когда не хватит сил терпеть боль. Даосу просто нравился звук перезаряжающегося оружия, в частности пистолетов. Это доставляло ему эстетическое удовольствие.

Затем он достал шприц с обезболивающим и сделал укол. Руки дрожали, негнущиеся пальцы еле-еле удерживали шприц, поэтому Даос просто без церемоний воткнул его себе в ногу. Легче не стало, ведь препарат не имеет мгновенного эффекта. Вот сейчас, минут пятнадцать, еще чуть-чуть, и благодать разойдется по его организму, сделав остаток жизни чуточку приятней. А все-таки жаль, что у него нет опиума. Если б он был, Даос уже давно принял бы смертельную дозу, потому что сейчас слишком боялся того, что у него не хватит сил нажать на спусковой крючок. Ему периодически снились сны, где Даос, одинокий и взбудораженный, в окружении врагов вынужден бороться за спасение своей жизни. На утро он помнил, что во сне испытывал по-настоящему животный страх, когда приближающаяся вражеская тень никак не реагировала на выстрелы. Не враг, нет. А его тень. Сами враги давно уже повержены, но их души являются ему во снах в надежде отомстить. Забрать его душу и подчинить своей воле — вот, что они хотят. Когда не могут добраться до него наяву, они возобновляют свои попытки ночью. И порой они подбираются совсем близко к Даосу, слишком близко. В сознании наемника всегда была установка, что нельзя подпускать вражеские тени на такое близкое расстояние к себе. Они крадут души во сне. Иногда он сбегал от них, иногда тени растворялись сами. А иногда подходили так близко, что Даос не целясь мог поразить их выстрелами. Однако всякий раз, когда он вскидывал оружие, палец белел от натуги, пытаясь надавить на спусковой крючок, который был будто приклеенный. Холодный и неподвижный. А тень подбиралась все ближе и ближе. Во сне он до боли жал на проклятый крючок, но выстрелов не было. И когда они подходили по-настоящему близко, так, что по саванами и капюшонами просвечивали зловещие очертания, Даос просыпался в холодном поту. Остатки сна ясно врезались в память, пускай сон не удалось досмотреть до конца, и он остановился на самом тревожном моменте, Даос старался додумать сцену, на которой должно было все кончится. А именно, спусковой крючок все-таки нажимается, грохочет выстрел, и пуля сносит полголовы этому гребанному фантому, откуда сразу же начинает вытекать черно-зеленая жижа.

Даос когда-то давно хотел добавить в аптечки своих бойцов опиум на случай, если кто-то окажется в таком же безнадежном положении, в каком он сейчас находится сам. Эти мысли ему пришли в моменте, когда однажды Даосу попала в руки книжка про покорителей Антарктиды. Во время возвращения Роберта Скотта обратно на базу, его экспедиция столкнулась с рядом трагических случайностей, которые вскоре привели к катастрофе. Мало того, что в гонке к Южному полюсу их опередили норвежцы, так еще на обратном пути началась пурга, а продовольствие подходило к концу. Каждый, кто принимал участие в этом походе получил либо обморожение, либо страдал от снежной слепоты, либо получил сотрясения из-за неосторожного спуска с ледника. В конце концов, потеряв несколько человек, группа остановилась на свою последнюю стоянку. Топливо кончилось, еды не осталось, из-за обморожений начались гангрены. Все понимали, что очень скоро смерть придет за каждым из них. Тогда Роберт Скотт приказал выдать из аптечки каждому по смертельной дозе опиума, аккуратно завернул своих товарищей в спальные мешки, сам лег рядом, придавив плечом сумку с дневниками и путевыми записками экспедиции, а затем распахнул куртку, впуская в легкие ледяной и колючий арктический ветер. Красивая смерть. Вполне соответствует принципам у-вэй.

IX

Вдалеке раздались раскаты грома. Даос не сразу понял, что это взрывы. Взрывы чего? Неужто началась артподготовка? Но очень скоро звук рассеялся по лесу и пространство окутала тишина, уже ставшая обыкновением. Так что же это все-таки было? Может кто-то наехал на мины? Даос так много времени провел на войне, что по свисту летящих снарядов и по звуку разрывов мог определить из чего стреляли и что за тип боеприпаса использовался. Но сейчас он был не в том чутком состоянии созерцания, в каком привык находиться, поэтому этот шум никакой полезной информации для него не представлял. Да и какая разница, что там грохнуло, если он сейчас подыхает от заражения крови в какой-то глухомани? Эта мысль вызвала у него болезненную ухмылку. Несмотря на то, что под ногами рос сфагнум, Даосу такое соседство никак не могло помочь. Он мог бы вовремя нанести на рану мягкий и нежный мох, который является своего рода природным антисептиком, но малейшее касание вызывало такую адскую режущую боль, от которой можно легко потерять сознание, а то и вовсе помереть раньше времени от болевого шока.

Темнеет. Уже стихают птичьи голоса, и вся лесная жизнь замирает. Последний вечер в жизни Даоса. Невольно у него возникла параллель с соотношением человеческой жизни и обычным течением суток. Где-то он слышал о том, что день — это маленькая жизнь. И теперь в его сознании прямо выстраивались образы и сопоставления, которые подтверждают логичность и актуальность этого высказывания.

Утро — это наши детство и юность, когда просыпается все живое. Утром человека ждет много дел и забот, иногда оно кажется слишком долгим и бесконечным настолько, что наступление ночи кажется чем-то невозможным или не скорым. Ты откладываешь дела на потом, ведь так много времени впереди, таким долгим кажется день, настолько бесконечным видится то, что закончится через несколько часов, но в моменте это понять и осознать невозможно, и ты находишься в предвкушении чего-то нового и особенного, хотя с глаз еще не спала сонная пелена, от чего все действия спутаны и, чаще всего, нелогичны. День — это уже более осознанная молодость, когда все утренние дела кажутся чем-то неважным, но ты вспоминаешь о том, как уютно было нежится в кровати в рассветных лучах восходящего солнца, ведь сейчас так много дел, требующих твоего участия. Но солнце все еще светит высоко и людям верится в то, что над ними оно не скоро зайдет. Ты поглощен суетой и внимание распыляется на вещи, абсолютно ничтожные, если судить о них в долгосрочной перспективе.

Тем тревожнее вечер — время нашей зрелости, когда тебя вымотала дневная суета этой жизни, тебе хочется покоя и умиротворения, ты устал, а мысли о недоделанных делах преследуют тебя все чаще, ведь осталось так мало времени на то, чтобы сделать хоть что-то. И, наконец, ночь- наша старость и смерть. Когда спускается тьма, когда прекращаются все дела и заботы. Некоторые с тревогой думают о том, сколько они не успели сделать, а некоторые принимают действительность такой, какая она есть, отходя ко сну, растворяясь в этой летаргии и безучастности.

И вот как раз сейчас кончается вечер жизни Даоса. Он уже решил, что если доживет до утра, то застрелится при первых лучах солнца, начав новую жизнь с первых минут грядущего дня.

Идея прекрасна, если убрать нескончаемую режущую, вопящую и вгоняющую в безумие боль, которая прорывается сквозь мыли, не давая отвлечься. Последнее болеутоляющее уже успело раствориться в организме, не оказав должного воздействия. В сумерках уже терялись очертания предметов, туман стелился по земле, неся за собой вязкую морозную свежесть. Даос, которого начало знобить намного раньше, уже дрожал от холода. Спазм стянул сначала здоровую ногу, а потом и раненую, вызвав новую порцию дополнительной боли, которую терпеть уже не было никаких сил. Мысли метались от одного к другому.

Вот он мальчишкой стоит по шею в мутной, пропахшей илом и тиной воде, спрятавшись под хлипким лодочным причалом. На водной глади и в его глазах танцуют игривые огоньки сгорающей деревни, в которой он родился и вырос. Фигуры в камуфляже неторопливо ходили между горящих улиц, нарушая тишину родного края резкими винтовочными выстрелами. Вот он сидит на лесной поляне в окружении новых друзей-ровесников. Каждый увешан пулеметными лентами. Они молоды, пьяны и веселы, но ни в душе, ни за душой у каждого нет ничего. Они плывут по течению и живут одним днем, потому что завтра может не наступить. Все его друзья давно истлели на полях бесконечных сражений, не оставив после себя ничего. Даосу суждено проследовать за ними.

Многие в его окружении стремились добиться какого-то признания, чего-то такого, что оставило бы след в памяти поколений, социальной группы, или хотя бы в памяти своей семьи. Но Даосу были чужды размышления о памяти. Его совсем не волновало, чем он может запомниться в памяти поколений. Всю жизнь он служил чужим интересам и был инструментов в чужих руках. У него не было амбиций и желаний.

После того, как в его дом пришла война и осталась в нем надолго, забрав всех, кого он когда-то любил, ему ничего больше не оставалось, кроме как последовать за ней. Если твой день состоит из раннего подъема от свиста минометного снаряда, летящего в твой блиндаж, из бесконечных скитаний по лесам, скрываясь от карательных экспедиций и самолетов-разведчиков, питаясь одними лишь ягодами и орехами, собирая дождевую воду в каску, то кажется, будто вся твоя жизнь только и будет состоять из бесконечных марш-бросков, перестрелок и наблюдений за смертью. Смерть повсюду, ты видишь ее, касаешься ее рук, смерть блуждает в пустом взгляде умершего от ранения товарища, смерть кричит голосом подорвавшихся на мине-ловушке. Вокруг говорят о смерти, думают о смерти, сеют смерть. Это не то, чему стоит учить детей. Это то, от чего их пытаются спасти. Намного позже Даос неоднократно встречал гуманитарные миссии Красного Креста, вывозящего гражданских из горячих точек по всему миру. Где же он был, когда вражеские солдаты сожгли его деревню? Почему никто не спас его из холодного леса, по которому он блуждал несколько дней, пока не набрел на ячейку сопротивления? Где был католический Бог, которому велел поклоняться отец? Где Бог был, когда его самого расстреляли прямо на алтаре церкви, которую он строил своими руками?

Когда закончилась война, Даос знал одно. В мирной жизни для него нет места. Он не знает, что такое жить. В его отряде сражались фермеры, рабочие, студенты и преподаватели, были и сотрудники муниципалитетов, были кадровые военные. Все кем-то были. А сверстники Даоса давно упокоились в лучшем из миров. Когда отряд распустили, каждый вернулся в свой дом, к своему делу. Но юному повстанцу было некуда идти и не к кому возвращаться. Поэтому он подписал контракт с армией, в рядах которой через небольшой промежуток мирного сосуществования был отдан приказ отправляться на другой конец света для борьбы с местными сепаратистами. Привыкший к вольностям партизанского отряда, Даос не сошелся во взглядах с офицерами его роты, которые занимались муштрой своих солдат больше, чем их боевой подготовкой. Не стерпев оскорблений в свой адрес, Даос просто избил обидчика и сбежал из расположения части. Позже его задержали союзники и определили в одну из тюрем Интерпола, где он до конца сформулировал свои взгляды.

Вспоминая жизнь, Даос не видел ничего, за что могла бы зацепиться память. Он не оставил ничего не только людям, но и себе. Он был просто песчинкой космической пыли, которая мечется, блуждая в бесконечности необъятной Вселенной.

Проваливаясь периодически в темную пучину бессознательного хаоса, ему приходили видения из прошлого. Но все было обрывочным, в полутонах, со смытыми силуэтами главных людей в его жизни. Приходя в себя, мучаясь от нестерпимой и режущей боли, Даос, чтобы отвлечься, пытался вспомнить эти лики, дать имена неизвестным теням, танцующих в глубинах его сужающегося подсознания, где все воспоминания были вытеснены одной лишь мыслью о скорейшей и милосердной смерти, способной избавить от мучений. Когда же этого не удавалось, он пытался собрать образ этого человека, но все равно получалось очень туманно. В хаосе его жизни не было места личной привязанности и верности. Не было людей, на которых можно было всецело положиться и доверить им свои сокровенные тайны и желания. Но грусти об том тоже не было, так как Даос никогда не замечал за собой никаких тайн и желаний. Удовлетворение базовых потребностей, инстинкты самосохранения, созерцание — это да. Но глубоких мыслей по поводу происходящего, прошедшего и будущего, если это не касалось рейдов по тылам и диверсий, у Даоса не было.

Провалившись в новую обморочную пелену солдат удачи, не имея за душой ничего, кроме своего позывного, стеклянным блаженным взглядом провожал весеннее закатное солнце. Улыбка на его лице была спокойной и даже мечтательной, он почувствовал, что ветер перестал скользить по его лицу, а холод, стелящейся по земле уже не сводил конечности. Через полчаса его дыхание стало практически незаметным. Со стороны могло бы показаться, что он вовсе не дышит, но через несколько секунд вырвался сдавленный хрипящий вдох. То была последняя схватка в его жизни. Последняя попытка мозга помочь телу захватить жизненно необходимый кислород. Веки опустились, и он окончательно ушел в небытие. Конечности слегка посинели, на коже выступил холодный пот, а закрывшиеся глаза вновь открылись. Однако это был всего лишь рефлекс. Сознания не было, в расширенных зрачках не было осознанности и движения. Слабеющее затухающее сердце в последний раз прогоняет кровь по сосудам. Через считанные секунды грудная клетка стала неподвижной, процессы отмирания клеток стали необратимы. Последний луч света, скользнувший по его щеке, поставил точку в жизни и смерти этого человека.

ЭПИЛОГ

Ветер на ничейной полосе трепал молодые полевые цветы, прорастающие через обожжённую землю. На мотках колючей проволоки повисло могучее тело Таненгейма. Ноги выше колена были оторваны сдетонировавшей противопехотной миной, на которую он наступил. Неподалеку в небольшой воронке от снаряда лежал Гамлет, которого отбросило туда взрывной волной. Осколками мины, которая убила Таненгейма, ему распороло живот и пробило легкое. Арч и несколько рядовых, двигавшихся в хвосте отряда, чудом не пострадали при первых разрывах. Однако через несколько метров и они умудрились вляпаться в растяжку, и их бездыханные тела были разбросаны в радиусе пары метров. Конечности, точнее то, что от них осталось, было вывернуто под каким-то неестественным углом, на лицах застыла гримаса боли и страха. Ветер становился холоднее, температура понижалась, поэтому вода в воронках и канавах покрылось серебристой корочкой льда. Молодую траву стянул иней, а на небе зажглись первые звезды.

Как ни странно, перемирие, наступившее следующим утром, никем не было нарушено. Стороны трепетно хватались за любую возможность, чтобы как можно скорее удержать давно забытые мгновения тишины и покоя. Пока полевые командиры совещались в переговорных залах гранд-отеля в столице одной из соседних стран, выступившей посредником в переговорах, солдаты воюющих сторон наконец-то увидели друг в друге людей. Сначала с опаской, но потом все более уверенно, они стали выходить из своих укрытий, чтобы посмотреть, кто вообще находится по ту сторону фронта. Рядовые играли в футбол и резались в карты, распивая из одной фляги ром или водку, офицеры собрались в полуразрушенной лачуге, которая служила наблюдательным пунктом у Нац. Армии, чтобы уговорить бутылочку хорошего вина и перекусить. Складывалось ощущение, будто на одной территории встретились союзные войска после победы над общим противником. Все то время, пока шли переговоры, солдаты перемещались между расположениями «своих» и «чужих» максимально свободно.

Гражданские начали выходить из убежищ, а кто был половчее, тот начал предлагать мелкие бытовые услуги или полезные в хозяйстве товары. Торговля, уничтоженная годами войны, расцвела буйным цветом. Причем не регулировалась никакими нормами гражданского права, товарообмен осуществлялся посредством бартера и умением договариваться с продавцом. Или с покупателем. Вернувшиеся с переговоров командиры обнаружили, что при всем желании им уже не собрать армию, которая просто расползлась по линии фронта. Некоторые мобилизованные бригады в полном составе «демобилизовались», а ловить их было попросту некому.

После обмена телами погибших, раненых и военнопленных по формуле «всех на всех», лидеры обоих фракций провозгласили референдум о дальнейшем политическом строе Республики, где все слои населения вне зависимости от социального, экономического и политического положения могли определить, какое будущее ждет их обескровленную долгим противостоянием страну. Объявлялась всеобщая амнистия для всех участников военных действий, кроме, конечно же наемников, которых повсеместно разоружали и после долгих пыток, расстреливали.

На фоне всеобщего ликования от свершившегося мирного договора многим было пока не заметно то, что насущные проблемы так и остались нерешенными. Со всем этим предстояло разобраться новой власти, ведь как только праздничный угар спадет, народ вспомнит, как дорого ему обошлась эта война. Тем не мнее, желание построить новый мир, одинаково справедливый для каждого гражданина, было слишком большим. И надежда на новое будущее, где нет нужды прятаться по подвалам, сильно перевешивала обиды и злость от понесенных потерь. Народ сплотился потому, что осознал свою общность и свое единство, но порядок без сильной власти сложно удержать одним лишь желанием порядка.

Новый лидер должен будет по-настоящему помирить народ, объединенный одной верой, одной историей, одним языком и одним горем. Власть прежде всего необходима для поддержания безопасности и координации ресурсов, направленных на благосостояние народа. Обеспечив защиту и дав уверенность в завтрашнем дне, при любой форме правления можно построить сильное и процветающее государство. Ведь не важно, демократия или авторитаризм, если ты не можешь собрать ребенка в школу. Новый лидер должен будет привлечь все имеющиеся ресурсы и обозначить первичные общественно важные цели, которые требуют немедленного достижения во имя будущего нового мира. Молодое государство, как новорожденный ребенок, очень уязвимо со всех сторон, оно требует огромное количество внимания и ухода, требует трепетного отношения ко всем вопросам, которые касаются выживания. Грамотными социальными и экономическими преобразованиями необходимо исключить первопричины свершившегося конфликта, чтобы пламя гражданской войны не разгорелось вновь.

Если удастся учесть ошибки прошлого, чтобы не повторить их в настоящем и не сломать себе будущее, то есть весьма неплохой шанс все исправить и прийти к лучшим результатам. В конце концов, всегда можно смотреть на плохие примеры и неудачные попытки людей, заплативших головой за свое игнорирование текущих проблем. Например, как Мария Антуанетта.

КОНЕЦ