Между нами — Сиена

Ночью Сиена становится другой. Не тише — просто честнее. Днём город кричит: флагами, барабанами, голосами. Ночью он дышит.

Леоне не может уснуть. Он лежит, смотрит в потолок, слушает. Барабаны не прекращаются. Они становятся реже. Глуше. Но остаются. Как пульс.

Он встаёт, не включая свет, и выходит.

Улицы тёплые. Камень держит жару, как память. Фонари дают мягкий свет, тени длинные, почти живые. Где-то слышен смех. Где-то — музыка. Но всё это далеко.

Он идёт без цели. И всё равно знает, куда придёт. Пьяцца дель Кампо почти пустая. Днём она — арена. Ночью — как рана, которая наконец перестала кричать. Огромная. Тихая.

Леоне спускается вниз. Шаги отдаются эхом. Он садится прямо на камень. Смотрит. Ничего не происходит. И это впервые за день кажется странным.

— Ты тоже не спишь?

Он оборачивается. София. Она стоит выше, на краю площади, в свете фонаря, как будто всегда была там.

— Ты следишь за мной? — спрашивает он.

— Нет. Просто здесь легче дышать.

Она устало наклоняет голову, в мыслях снова всплывают фразы брата.

***

Кухня ещё держит утренний холод, хотя солнце уже касается подоконника. София стоит у плиты, но ничего не делает — просто держится за край столешницы, как будто ей нужно за что-то ухватиться. Алессио сидит за столом, лениво крутит в руках чашку, не пьёт.

— Забавно, — говорит он, не глядя на неё. — В этом доме стало тише.

София не оборачивается.

— Людей стало меньше.

— Людей? — он усмехается. — Красиво сказано.

Она медленно поворачивается.

— Ты хотел сказать иначе?

Алессио пожимает плечами.

— Я хотел сказать, что мы давно одни. Но «людей стало меньше» звучит… мягче.

Она ставит чашку перед ним чуть резче, чем нужно.

— Если хочешь говорить прямо — говори.

Он поднимает на неё взгляд.

— Я всегда говорю прямо. Просто ты слышишь только то, что тебе удобно.

София садится напротив.

— Тогда давай без намёков.

Алессио делает глоток, наконец.

— Хорошо.

Пауза короткая, но ощутимая.

— Хорошо, что мы есть друг у друга, — говорит он спокойно.

София смотрит на него, не меняясь в лице.

— Это ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно.

Он чуть наклоняет голову, будто рассматривает её.

— Особенно учитывая, как мы… поддерживаем друг друга.

София не отводит взгляд.

— Что ты хочешь этим сказать?

Алессио улыбается. Тонко. Почти незаметно.

— Ничего нового. Просто отмечаю, что ты всегда была… надёжной.

Он делает паузу, потом добавляет:

— В разговорах.

Она чувствует, как внутри что-то сжимается, но голос остаётся ровным.

— Ты сейчас о чём?

— О том, что в нашем доме всегда ценили честность, — отвечает он. — Помнишь?

София усмехается.

— Не припомню.

— Странно, — он слегка разводит руками. — А мне казалось, ты любишь говорить правду. Особенно когда уверена, что тебя никто не слышит.

Она смотрит на него дольше, чем нужно.

— Ты подслушиваешь?

Алессио качает головой.

— Зачем? В Сиене это делают за тебя.

Он откидывается назад.

— Город маленький. У него хорошая память. И очень… внимательные уши.

София медленно выдыхает.

— Если ты что-то знаешь — скажи.

Он не спешит.

— Знать — громкое слово, — говорит он. — Я скорее… замечаю.

— Что именно?

Алессио смотрит на неё прямо.

— Как ты меняешься, когда думаешь, что тебя никто не видит.

София молчит.

— Как выбираешь слова, — продолжает он. — Как смотришь. Как… исчезаешь в нужный момент.

Он делает паузу.

— Это не похоже на поддержку.

Она резко ставит ладони на стол.

— Ты переходишь границы.

— Правда? — он слегка приподнимает бровь. — А я думал, у нас их больше нет.

София встаёт, но не уходит.

— Ты не имеешь права…

— Имею, — перебивает он спокойно. — Потому что теперь у нас никого нет, кроме друг друга. Разве не так?

Слова звучат мягко. Слишком мягко. Она сжимает губы.

— Ты сам только что сказал, что это «хорошо».

Алессио улыбается шире, но в глазах холод.

— Конечно. Это прекрасно. Особенно когда понимаешь, что можешь рассчитывать на человека, который… всегда на твоей стороне.

Он делает акцент на последних словах. София выдерживает его взгляд.Она наклоняется к нему.

— Я не играю в это.

Алессио тоже наклоняется, расстояние между ними становится почти болезненно маленьким.

— Все играют, София. Просто некоторые делают вид, что нет.

Она выпрямляется.

— Ты ничего не знаешь.

Он смотрит на неё спокойно.

— Возможно.

Потом чуть тише:

— Но я точно знаю, когда человек начинает говорить не так, как раньше.

София не отвечает. Алессио берёт чашку, делает ещё один глоток, будто разговор уже закончен.

— В любом случае, — добавляет он почти небрежно, — хорошо, что мы есть друг у друга.

Он поднимает на неё взгляд.

— Поддержка — редкая вещь.

София стоит напротив него, не двигаясь. И впервые понимает: он знает достаточно, чтобы не говорить прямо. И этого уже слишком много.

***

София спускается. Медленно. Не спешит. Как будто боится нарушить тишину. Они останавливаются на расстоянии. Достаточно близко, чтобы слышать. Недостаточно — чтобы быть спокойными.

— Ты выглядишь так, как будто ждёшь выстрела из пистолета.

Он отводит взгляд.

— Это нормально.

— Нет.

Она садится рядом. Не слишком близко. Но уже ближе, чем раньше.

— Здесь не слышно барабанов, — говорит она.

Он прислушивается. И вдруг понимает: она права.

— Странно, — говорит он.

— Потому что здесь нет флагов.

— Это площадь.

— Да.

— Самая важная.

— Именно.

Она проводит рукой по камню.

— Здесь никто не свой и не чужой.

— Только пока не начнётся Палио.

— Значит, нужно приходить ночью.

Он смотрит на неё.

— Ты всегда ищешь обход?

— Я ищу места, где можно быть собой.

— В Сиене таких нет.

— Тогда их нужно создавать.

— Ты веришь в это? — спрашивает он.

— Да.

— Почему?

Она пожимает плечами.

— Потому что иначе всё слишком просто.

Он улыбается. Слабо.

— Мой отец говорит, что в Сиене всё уже решено.

— Он не единственный, кто так думает.

— А ты?

— Я думаю, что люди просто боятся выбирать.

Он смотрит на неё. Долго.

— Ты говоришь так, будто это легко.

— Это не легко. Но это возможно.

Тишина. Тёплая. Не опасная.

— Ты правда думаешь, что я могу просто… не ехать? — вдруг говорит он.

Она поворачивается.

— Я этого не говорила.

— Но думаешь.

— Я думаю, что ты можешь выбрать, как ехать.

Он смеётся. Коротко.

— Там нет «как». — Он смотрит на неё. — Там есть только победа или поражение.

— Или ты, — тихо говорит она.

Он замолкает.

— Ты всё время говоришь о городе, — продолжает она. — О контрадах. О прошлом. А где ты?

Он не отвечает. Потому что не знает. Она не давит. Не повторяет. Просто остаётся.

— Есть новые рисунки? — спрашивает он, чтобы сменить тему.

Она достаёт маленький блокнот и протягивает. Он смотрит. Линии быстрые. Живые. И снова — он.

— Почему я? — спрашивает он.

— Потому что ты не такой, каким хочешь казаться.

— Ты плохо меня знаешь.

— Достаточно.

Он поворачивает колени в ее сторону, так что они едва касаются. Она не вздрагивает, как будто так даже правильнее.

— Это плохая идея, — говорит она, смотря на точку их соприкосновения.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что это единственное, что сейчас кажется настоящим.

Он поднимает руку. Останавливается. Секунда. И всё-таки касается её. Очень осторожно. Как будто проверяет, можно ли. Она не двигается. Только смотрит. И в этот момент вся Сиена со своими флагами, правилами, памятью перестаёт существовать. Есть только ночь, камень, дыхание и их руки.

Где-то вдали снова звучат барабаны. Слабее. Как напоминание. Леоне медленно убирает руку.

— Нам нельзя, — говорит он.

— Я знаю.

— Тогда почему ты не уходишь?

Она смотрит на него.

— Потому что ты не уходишь.

Он закрывает глаза на секунду.

— Это закончится плохо.

— Возможно.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но не этого.

Он открывает глаза.

— Тогда чего?

Она отвечает не сразу.

— Того, что однажды мы перестанем пытаться.

И впервые за долгое время Леоне не думает о скачках. Не о победе. Не о прошлом. Он думает о том, что, возможно, есть жизнь за пределами всего этого. И это пугает его больше всего.