Эхо

Шанхай. База ZGDX. Месяц после полуфинала.

Тошнота не проходила.

Инь просыпалась с ней, засыпала с ней, жила с ней. Она больше не могла игнорировать. Тошнота по утрам. Усталость, которая не проходила, сколько бы она ни спала. Грудь стала чувствительной, болезненной. Запахи, которые раньше она не замечала, теперь вызывали отвращение — особенно кофе, который Толстяк пил литрами.

Она боялась даже думать об этом. Но где-то глубоко внутри уже знала.

Она купила тест в аптеке на другом конце города, где её никто не знал. Дрожащими руками прошла в туалет на заправке, сделала всё, как было написано в инструкции. Ждала. Три минуты. Самые длинные три минуты в её жизни.

Две полоски.

Она смотрела на них и не могла дышать. Две полоски. Беременна. Она беременна. От него.

Она села на пол туалета, прижала колени к груди и заплакала. Впервые за месяц. Слёзы текли неостановимо, горячие, солёные, очищающие. Она плакала о себе, о ребёнке, который рос внутри неё, о том, что её жизнь снова разбита вдребезги. Она плакала о том, что не знает, что делать.

А потом, когда слёзы кончились, она вытерла лицо, встала и вышла из туалета. Она не знала, что будет дальше. Но она должна была решить.

Она вернулась на базу поздно, когда все уже спали. Прошла в свою комнату, закрыла дверь, села на кровать. В руке всё ещё был сжат тест — две полоски, неоспоримые, яркие. Она смотрела на них и не могла поверить.

Беременна.

От него.

После той ночи.

Она не знала, что чувствует. Страх — да, огромный, всепоглощающий. Боль — старая, застарелая, но всё ещё живая. И что-то ещё. Что-то, чему она не могла дать имя. Где-то глубоко, под слоями ужаса и отчаяния, теплилось что-то крошечное. Искра. Надежда? Нет, не надежда. Что-то другое. Что-то, связанное с ребёнком, который рос внутри неё. С жизнью, которая зародилась из боли, но всё равно была жизнью.

Она положила руку на живот — туда, где пока ещё ничего не было заметно. Там, глубоко внутри, начинала биться новая жизнь. Часть её. Часть его. Часть той ужасной ночи.

Она думала о том, чтобы избавиться от ребёнка. Эта мысль приходила первой — быстрая, холодная, прагматичная. Она не готова быть матерью. Она сама ещё сломана, не умеет жить, не умеет любить. Как она может дать жизнь другому?

Но потом она думала о бабушке. О том, как та держала её на руках, как называла своей звёздочкой, как верила, что она будет светить даже в самой тёмной ночи. Бабушка не отказалась от неё, даже когда родители ругались, даже когда в доме не было денег, даже когда было трудно дышать.

Может быть… может быть, она сможет так же?

Она не знала. Лежала без сна до рассвета, гладила живот и думала. А утром приняла решение.

Она оставит ребёнка.

Не потому что простила его. Не потому что хотела быть с ним. А потому что этот ребёнок — не только его. Этот ребёнок — её. Её кровь. Её плоть. Единственный, кто будет любить её просто за то, что она есть. Она не могла отнять у него жизнь. Не могла стать такой, как те, кто ломал её.

Она оставит ребёнка. И справится. Одна.