Скрытая угроза: Тайна Ричарда

Кей шла впереди, чувствуя его присутствие за спиной — холодное, давящее, неотступное. Она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь унять дрожь.

Тим остановился у мотоцикла, достал шлем. Кей стояла рядом, глядя куда-то в пустоту. Она не знала, что чувствует. Или не хотела знать.

— Надевай, — сказал он, протягивая ей шлем.

Кей взяла его. Молча. Без спора. Она просто надела шлем, застегнула ремешок и села на мотоцикл позади него. Её руки легли на его талию — безжизненно, механически, будто она делала это уже сотню раз.

Тим завёл двигатель. Мотоцикл взревел, и они сорвались с места, оставляя за спиной маленькое здание, учителя Джонса, выстрел, который всё ещё звучал у Кей в ушах.

Она сидела сзади, чувствуя, как ветер бьёт в шлем, как дорога уходит из-под колёс. И думала только об одном: как можно продолжать жить, когда внутри всё сгорело дотла?

Вернувшись в особняк, затерянный среди угрюмых деревьев, Тим остановил мотоцикл на том же месте — словно сама судьба заставляла их возвращаться к одной и той же точке отсчёта. Двигатель заглох, и тишина леса опустилась на них, плотная и глухая, будто мир за пределами усадьбы перестал существовать.

Кей слезла первой. Её движения были до жути механическими — будто тело превратилось в марионетку, а нити дёргал кто-то невидимый. Она не смотрела на Тима. Не хотела. Не могла. Взгляд её скользил мимо, как по стеклу, не цепляясь ни за что.

— Как первое задание? — раздался откуда-то сбоку игривый голос Джеффа.

Кей резко развернулась. В груди вспыхнуло что-то горячее и острое — ярость, готовая вырваться наружу. Она не думала, не взвешивала, не искала слов. Просто сорвала шлем и швырнула его в Джеффа со всей силой, какая ещё оставалась в её измученных руках.

Тот ловко перехватил шлем, даже не пошатнувшись, и растянул губы в своей жуткой, разрезанной улыбке — будто ему доставляло удовольствие видеть её на грани.

— Покатаемся, принцесса?

— Пошёл ты, — прорычала Кей. Голос вышел низким, хриплым, словно прорвался сквозь сдавленное горло. В нём звенела ярость, которую она больше не могла удерживать внутри. — Только тебя здесь не хватало.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и шагнула к чёрному входу. Шаги были резкими, почти бегом — будто она пыталась убежать не от кого-то, а от самой себя. Воздух в коридоре становился всё тяжелее, стены будто медленно сдвигались, сужая пространство вокруг неё.

Маршрут она выучила до мелочей: каждый поворот, каждую трещину на стене, каждую тускло горящую лампу, чей свет лишь подчёркивал тени, а не разгонял их. Она шла, не оглядываясь, но кожей чувствовала, что Тим идёт следом — его присутствие было холодным, неотступным, как тень, которая не отстаёт, даже если бежать изо всех сил. Он держался на расстоянии: не приближался, но и не исчезал.

Кей открыла дверь своей комнаты и вошла. На пороге она замерла, чувствуя, как ноги слабеют, а внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, будто кто-то медленно затягивает петлю.

И тут её взгляд упал на окно.

На подоконнике стоял маленький цветок в горшке — нежный, хрупкий, с ярко-зелёными листьями и крошечным бутоном, который только начинал раскрываться. Рядом лежала аккуратно сложенная записка.

Кей подошла ближе, взяла её и прочитала:

«Я подумала, у тебя очень серо в комнате. Джуди».

Она смотрела на цветок, и внутри что-то дрогнуло — тонкая, едва уловимая искра живого среди всей этой серости. Это было единственное настоящее, единственное тёплое в комнате, если не считать её саму. А себя она живой не чувствовала.

Мысль ударила внезапно, как молния:

«Мамины цветы… Она меня убьёт…»

Кей выдохнула — слишком громко, слишком резко, будто пыталась вытолкнуть из себя застрявший воздух. Звук вырвался хриплым всхлипом, похожим на задыхание. Она отошла от окна, прижалась спиной к холодной стене и медленно сползла по ней, пока не оказалась на полу. Колени подтянуты к груди, руки крепко обхватили ноги, будто так можно было удержать себя от распада.

Тим стоял в дверях. Наблюдал. Молчал.

— Меня мама убьёт, — прошептала Кей, закрывая глаза ладонями. Слёзы не шли — только пустота, и голос, звучавший чуждо, будто принадлежал кому-то другому.

Мысли путались, наезжали друг на друга, как сломанные шестерёнки: учитель Джонс, его тело на стуле, красное пятно на футболке; мамино расстроенное лицо; цветы, которые она обещала поливать… Всё это сливалось в один липкий, тягучий ком, который медленно душил её изнутри.

— Интересно, когда я в последний раз поливала её цветы… — тихо, почти истерично рассмеялась она. Смех вышел сухим, надломленным, похожим на хрип. — Там всё завяло уже…

Слёзы наконец прорвались. Они пришли не как облегчение, а как подтверждение того, сколько всего накопилось. Она ещё не отпустила Филиппа, не осознала до конца, что его больше нет. А теперь сверху навалилось ещё: Джонс, мамино лицо, этот маленький цветок, который Джуди поставила, чтобы хоть как-то скрасить серость её комнаты.

Кей плакала, пряча лицо в рукаве толстовки. Плечи вздрагивали, дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, рваные всхлипы. Она не знала, сколько прошло времени — минуты или часы. Время здесь теряло смысл.

Тим тихо вышел, оставив её одну.

Девушка не заметила этого. Она сидела на полу, прижавшись к стене, и плакала, пока слёзы не иссякли. А когда они закончились, осталась только пустота — глубокая, холодная, бесконечная.

Сколько прошло времени, прежде чем дверь снова отворилась, она не знала. Даже звук не привлёк её внимания. Только ощущение чьего-то присутствия заставило её вздрогнуть.

— Вставай, — сказал Тим. Голос его был ровным, но в нём не было той ледяной отстранённости, к которой она привыкла. — Сходим с тобой в одно место.

Кей снова рассмеялась — тихо, надломленно, будто из неё выжали все силы, оставив только пустую оболочку.

— Ты можешь меня оставить, пожалуйста? — спросила она, и голос дрожал. — Или опять кто-то захотел встретиться с твоим пистолетом?

— Нет, — Тим сделал шаг вперёд. — Это не задание. Вставай.

Кей выдохнула — долго, тяжело, будто выпускала из себя весь воздух, который держала внутри, чтобы не рассыпаться.

Она устала. Устала от страха, от боли, от этой бесконечной игры, где она была пешкой, которую двигали, не спрашивая её мнения. Устала ненавидеть, устала бояться, устала быть сильной, когда внутри всё разваливалось на части.

Медленно, неуверенно она поднялась на ноги. Движения были неловкими, будто она заново училась ходить. Посмотрела на Тима — и в её взгляде не было ни злости, ни вызова. Только усталость. Бесконечная, бездонная усталость.

— Куда? — спросила тихо.

Тим не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, жестом приглашая её следовать за ним.

Кей пошла. Ей было всё равно, куда он её ведёт. Всё равно, что будет дальше. Она просто шла, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в пустоте внутри неё — будто эхо в заброшенном доме.

Тим вёл девушку к чёрному выходу, а потом сквозь лес — словно прокладывал путь не по тропе, а сквозь саму тьму, что оседала на плечах, липкая и тяжёлая. Кей шла молча, обхватив себя руками, будто пыталась удержать собственное тело от распада: если ослабить хватку, она рассыплется на осколки, и ветер унесёт их в чащу. Ветви цеплялись за её одежду, царапали рукава, но она не замечала. Просто шла, чувствуя, как ноги переставляются сами собой, как воздух механически входит в лёгкие и выходит обратно — будто она стала лишь оболочкой, в которой ещё теплится дыхание.

Она ничего не спрашивала. Ей было всё равно. В голове крутилась одна и та же ледяная мысль: наверное, он снова ведёт её к очередному трупу, к очередному выстрелу, к очередной части её души, которую она потеряет навсегда. Мир сузился до ритма шагов и тяжести в груди.

Но когда они прошли уже достаточно далеко и лес начал казаться странно знакомым — будто эти деревья видели её ещё ребёнком, — Кей всё же заговорила. Голос прозвучал безжизненно, чужой, не свойственный ей:

— Куда мы идём?

Тим не обернулся. Его шаги оставались ровными, уверенными, будто он знал этот лес лучше, чем собственный пульс.

— Тебе же надо сад полить, — только и сказал он. Спокойно. Холодно.

Кей перестала дышать. Она подняла на него глаза, не веря своим ушам. Слова повисли в воздухе, нелепые, невозможные, и она не могла осознать их значение. Сад. Цветы. Её дом. Мамин сад.

«Зачем он это делает?» — пронеслось в голове, царапая изнутри, как острый осколок стекла.

Она смотрела на его спину, на широкие плечи, на то, как он идёт впереди — уверенный и непроницаемый, будто высеченный из камня. И пыталась понять: кто он? Что он за человек?

Он убил Филиппа у неё на глазах — хладнокровно, без колебаний. Он привёл её в этот кошмарный особняк, сделал адептом, лишил свободы. Он застрелил учителя Джонса, когда она стояла перед ним и молила не делать этого.

Но он же и защищал её. Не дал Энн убить её. Сел рядом на крыльце и слушал её истерику, не перебивая. Снял маску, чтобы она увидела его настоящего — но только один раз, и снова спрятался за ней. Отвёл взгляд, когда она переодевалась, хотя раньше смотрел нагло и оценивающе. Не выстрелил, когда она стояла между ним и Джонсом — он оттолкнул её, но не причинил боли. И теперь привёл сюда, чтобы она могла полить мамины цветы.

Противоречия разрывали её изнутри, как острые когти, оставляя рваные раны. Он был палачом и защитником одновременно. Причинял боль и заботился. Был холодным, как лёд, но иногда в его голосе проскальзывали нотки, которые она не могла объяснить.

«Кто ты, Тим?» — думала она, стискивая зубы, чтобы не закричать. — «Монстр, который притворяется человеком? Или человек, который стал монстром, чтобы выжить?»

Она не знала ответа. И это сводило с ума.

Её размышления прервал знакомый звук — тяжёлый, глухой, будто мешок скинули на землю.

— Джефф, — тихо сказала Кей, и голос её дрогнул.

Из-за деревьев поднялся Джефф, отряхивая одежду с той же преувеличенной тщательностью, будто он упал случайно, а не подслушивал специально.

— Ой, приветик! — воскликнул он своим ярким, эксцентричным голосом, в котором звенела та самая детская непосредственность, что казалась сейчас особенно пугающей. Его большие глаза смотрели с пугающей живостью, а разрезанная улыбка растянулась до ушей, обнажая багровые рубцы на губах. — А вы куда это собрались? Небось, на свидание? А меня не позвали?

Кей скривилась. Его приторно-весёлый тон резал слух, особенно сейчас, когда внутри у неё всё кипело от боли и усталости, будто кто-то сыпал соль на свежие раны.

— Не твоего ума дела, — ответила она, и голос прозвучал резко, почти грубо.

Тим вздохнул — тяжело, устало, как человек, которому приходится снова и снова разгребать последствия чужого безумия. Он не обернулся, просто пошёл дальше, не желая слушать очередную перепалку. Его фигура быстро удалялась по тропинке, растворяясь в полумраке леса.

— Тогда я с вами! — Джефф в два прыжка догнал их, и его голос звенел от восторга, как у ребёнка, который нашёл новую игрушку.

— Нет! — резко ответила Кей, но Джефф уже подошёл и положил руку ей на плечо. Его пальцы были холодными, и от этого прикосновения по спине пробежал озноб, словно по коже провели куском льда.

— Принцесса, не переживай, — пропел он, склонив голову набок и глядя на неё своими большими глазами. — Я профессионал. Честное слово! Я умею хранить секреты. Ну, почти умею. Ладно, не умею. Но это же весело!

— Ты дебил, — ответила Кей, скидывая его руку резким движением, будто стряхивала ядовитого паука.

Она поспешила за Тимом, чувствуя, как Джефф идёт следом. Его шаги были лёгкими, почти бесшумными, а голос всё звенел у неё в ушах, пробиваясь сквозь усталость, как назойливый комар, которого невозможно прихлопнуть.

— А куда мы вообще идём? В город? Там есть что-то интересное? Я люблю интересное! Однажды я нашёл в лесу старую куклу, а у неё были глаза, как у моей мамы, и я решил...

— Заткнись, Джефф, — холодно оборвал его Тим, даже не оборачиваясь.

Джефф надул губы, но ненадолго. Через пару секунд он снова заговорил, переключившись на Кей:

— А ты, Кей, как думаешь, куда он нас ведёт? Может, к твоему дому? О, я люблю дома! Особенно старые, с привидениями. В одном таком я жил — там в подвале кто-то плакал по ночам, а потом оказалось, что это просто труба... Ну, почти просто труба.

Кей не отвечала. Она просто шла, чувствуя, как его голос просачивается в её сознание, как едкий дым, от которого невозможно спрятаться.

Лес начал редеть. Впереди показались знакомые очертания домов, улиц, заборов. Кей узнавала каждую деталь, и внутри неё всё сжималось от боли, как будто прошлое сжимало её в своих холодных объятиях.

Тим привёл её к дому. Её дому. Тому самому, где она выросла, где смеялась, где плакала, где чувствовала себя в безопасности. Теперь это место казалось чужим, словно кто-то подменил его, оставив только оболочку, лишённую тепла.

— Ого! — воскликнул Джефф, оглядываясь по сторонам с неподдельным интересом. — А у тебя тут уютно! Прямо как в том доме, где я сжёг занавески... Хотя нет, там было не уютно, там было жарко. Очень жарко.

Кей подошла к калитке. Она не решалась открыть её. Рука замерла, и она чувствовала, как внутри всё дрожит, как будто сама земля под ногами стала зыбкой. Этот дом был её убежищем. А теперь она возвращалась в него с теми, кто разрушил её жизнь.

Но она всё же открыла калитку. И зашла первой.

Кей привела мужчин к маминому саду. Она осматривала его, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Цветы, которые мама так любила, теперь выглядели увядшими, будто сами оплакивали её отсутствие. Листья поникли, земля потрескалась от жажды, и в этой сухости было что-то особенно горькое.

— Ничего не трогайте, — только и сказала Кей. — Я сама всё сделаю.

— А я и не собирался трогать! — обиженно протянул Джефф, поднимая руки вверх в примирительном жесте. — Я, между прочим, очень аккуратный. Вот однажды мне сказали не трогать один ящик, и я не трогал... Целых пять минут! А потом там оказался скелет. Там были ещё кости...

Кей не слушала. Она подошла к лейкам, стоявшим у стены сарая, нашла удобрения, вспомнила, как мама учила её смешивать их в правильной пропорции. Достала папку, которую мама оставила перед отъездом, и перечитала инструкции, будто эти строчки могли вернуть ей ощущение нормальности. Потом начала поливать.

Каждое движение было привычным, почти медитативным. Она поливала цветы, чувствуя, как вода стекает по листьям, как земля впитывает влагу, и на мгновение ей показалось, что всё нормально. Что она просто вернулась домой, чтобы полить сад, как обещала.

Тим следил за её действиями. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал. Белая маска скрывала его лицо, но Кей чувствовала его взгляд — внимательный, изучающий, будто он пытался разгадать её, как сложную головоломку. А потом, не говоря ни слова, он подошёл к другой лейке и стал помешивать удобрения, чтобы помочь ей.

Кей замерла. Она смотрела на него, не веря своим глазам.

— Ты что делаешь? — крикнула она, и голос дрогнул от неожиданности. — Я сама!

— Успокойся, — ответил Тим, даже не поднимая головы. — Я видел, как ты это делаешь.

Кей опешила. Она смотрела на его руки, которые аккуратно смешивали удобрения, на его сосредоточенную позу. Он был серьёзен. Он действительно хотел помочь. Она не видела его лица, но по тому, как он двигался, как держал лейку, как повторял её движения, она понимала — он делал это не из принуждения.

Она не знала, что сказать. Просто отвернулась и продолжила поливать. Тим встал рядом, и они работали молча, вдвоём, в тишине этого сада, который когда-то был её убежищем, а теперь казался островом посреди бушующего моря.

Джефф ходил вокруг, заглядывая в каждый уголок сада с любопытством ребёнка, который впервые увидел живой муравейник. Он трогал листья, нюхал цветы, комментировал каждое своё действие с неподдельным восторгом.

— Ого, а это что за цветок? А этот? А если его сорвать, он завянет? А если я его не сорву, он завянет? А если...

— Джефф, — устало сказала Кей, даже не поднимая головы. — Заткнись, пожалуйста.

— Но я просто хочу помочь! — обиженно протянул он. — Я, между прочим, отлично умею ухаживать за растениями. Однажды я вырастил кактус! Он был очень колючий. Как я. Только я не колючий, я просто... заботливый.

Тим молча работал, но Кей чувствовала, как он напрягся. Джефф явно действовал ему на нервы, но Тим не показывал этого. Только едва заметное движение плеч, когда Джефф начинал особенно громко комментировать очередной цветок.

Но тишина длилась недолго.

— Ну вы как-то долго это делаете, — раздался голос Джеффа, на этот раз с нотками нетерпения.

Кей подняла голову и увидела, как он подходит к бочке с водой. Его глаза сверкнули озорством, а разрезанная улыбка стала шире, предвкушающей.

— А я знаю, как сделать быстрее! — воскликнул он.

А потом он перевернул бочку. Вода хлынула на землю, растекаясь по саду, заливая клумбы, смывая удобрения, превращая почву в жидкую грязь.

Кей застыла. Она смотрела на воду, которая растекалась по саду, на цветы, которые теперь были залиты, на землю, которая превратилась в грязь. Внутри всё оборвалось. Боль, ярость, отчаяние — всё смешалось в один липкий, тягучий ком, который душил её изнутри.

Она медленно перевела взгляд на Джеффа. В глазах её не было слёз. Только пустота. И холод.

— Ты... — начала она, и голос её дрогнул, но она не договорила. Просто стояла и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё закипает, как ненависть разливается по венам, как руки сжимаются в кулаки.

Джефф, казалось, не замечал её ярости. Он продолжал улыбаться, разглядывая дело своих рук с гордостью художника, только что завершившего шедевр.

— Теперь всё быстро высохнет, и можно будет посадить что-то новое! — радостно объявил он. — Я, кстати, знаю один цветок, который растёт на кладбище. Очень красивый! Хочешь, я тебе его принесу?

Тим молча положил лейку. Он посмотрел на Джеффа, и Кей почувствовала, как воздух вокруг стал холоднее, будто сама природа замерла в ожидании. Джефф на мгновение замер, будто его резкая, гиперактивная натура наткнулась на невидимую стену.

Кей смотрела на затопленный сад, на перевёрнутую бочку, на довольную улыбку Джеффа. Внутри неё всё кипело, но сил на крик уже не оставалось. Она чувствовала, как ярость поднимается откуда-то из глубины, как кровь стучит в висках, как руки сами собой сжимаются в кулаки.

Она обвела взглядом сад, потом резко повернулась к Тиму:

— Где тут у мамы тяпка?

Голос её звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение — как у натянутой струны, которая вот-вот лопнет.

Девушка начала осматриваться в поисках инструмента. Она заглянула за сарай, за кусты, под веранду — её движения были резкими, почти лихорадочными, будто она пыталась выместить гнев в каждом шаге.

— Зачем тебе тяпка? — спросил Тим, наблюдая за ней. Его голос был холодным, ровным, без единой эмоции.

— Это единственное холодное оружие, которым я умею владеть, — ответила Кей, не оборачиваясь.

Тим чуть наклонил голову — жест, который она уже научилась узнавать. Он означал, что она его заинтересовала. Или поставила в тупик.

— С каких пор тяпка — это холодное оружие? — спросил он тем же ровным, бесстрастным тоном, в котором не было ни насмешки, ни удивления — только спокойное, ледяное любопытство.

Кей остановилась. Она всё ещё не могла найти инструмент, и это бесило её ещё больше. Она развернулась к нему, чувствуя, как внутри всё закипает, как слова рвутся наружу, уже не контролируемые разумом.

— Я как-то в огороде работала, — сказала она, и голос её стал резче, — и тяпкой убила крота.

Она перевела дыхание, чувствуя, как гнев заливает всё внутри.

— Всё! Хватит вопросов! Заебали!

Кей не выдержала. Она резко развернулась к Джеффу и бросилась на него, вцепившись пальцами в его толстовку, пытаясь дотянуться до горла. Она хотела задушить его. Хотела, чтобы этот бесконечный поток его дурацкого, назойливого голоса наконец прекратился.

Джефф, казалось, даже не испугался. Он продолжал улыбаться своей разрезанной улыбкой, слегка отстраняясь, будто это была игра.

— Тихо, тихо, принцесса, — протянул он, но в голосе его не было ни страха, ни злости — только всё та же дурацкая весёлость.

Кей сжала пальцы на его толстовке, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. Она хотела ударить его. Хотела, чтобы он замолчал. Хотела, чтобы кто-то, наконец, перестал её мучить.

Но тут раздался голос Тима. Ровный, холодный, без единой дрожи — такой же, каким он всегда говорил, но сейчас в нём было что-то, что заставило Кей замереть, будто время на секунду остановилось.

— Будем считать, что огород полили, — сказал он. — Идёмте обратно.

Кей застыла. Пальцы на толстовке Джеффа разжались. Она стояла, чувствуя, как внутри всё обрывается, как ярость уходит, оставляя после себя только пустоту. И усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.

Она отпустила Джеффа и, не оглядываясь, развернулась к калитке. Шаги её были тяжёлыми, будто она несла на плечах невидимый груз, который становился всё тяжелее с каждым шагом.

Тим пошёл за ней, и Кей слышала его шаги — ровные, уверенные, всегда одинаковые, как тиканье часов, отсчитывающих время до чего-то неизбежного. А позади них, чуть отстав, плёлся Джефф, и его голос снова зазвенел в вечернем воздухе:

— Ну и что мы теперь будем делать? Я знаю одно место, там классно, там даже привидения есть... Ну, почти привидения. Там просто была одна женщина, она очень странно пахла...

Кей не слушала. Она просто шла вперёд, чувствуя, как холодный воздух касается лица, как внутри неё разрастается пустота, чёрная и бездонная, в которую проваливались все её чувства.

Они вернулись в особняк в лесу. Тишина встретила их у чёрного входа — густая, давящая, будто сама стена воздуха сопротивлялась каждому вдоху. Пахло сыростью и старым деревом — запах, въевшийся в стены, как проклятие. Кей шла за Тимом, чувствуя, как каждый шаг даётся через силу, словно пол под ногами становился всё тяжелее. Джефф, к счастью, отстал где-то по дороге, оставив их наедине с этой зловещей тишиной.

Они прошли немного по коридору, когда к Тиму подошёл мужчина. Кей видела его уже тот самый в синей маске и серой кожей.

— Тим, — сказал он, и голос прозвучал ровно, без эмоций, будто зачитывал строчку из давно выученного текста. — Тебя Безликий ждёт.

Он развернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Его шаги быстро растворились в полумраке коридора, будто его и не было вовсе.

Кей подняла глаза на Тима. Внутри неё всё сжалось, стянулось в тугой, болезненный узел. Она не знала, что значит этот вызов, но чувствовала: ничего хорошего это не сулит. В этом здании даже тишина была опасной — она будто наблюдала, ждала, когда кто-нибудь нарушит её покой.

— Идём, — сказал Тим и повёл её дальше по коридору.

Они остановились у двери её комнаты. Тим открыл её, пропуская Кей внутрь.

— Оставайся здесь, — сказал он, и в его голосе не было ни приказа, ни просьбы — только констатация факта, сухая и неизбежная, как приговор.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал в тишине слишком громко, почти вызывающе. Кей осталась одна. Она стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри всё холодеет, как холод пробирается под кожу, сковывая движения. Ей казалось, что сейчас произойдёт что-то плохое — неотвратимое, как надвигающаяся буря. Что-то, что она не сможет остановить. Она сжала кулаки, прислушиваясь к тишине за дверью, но не услышала ничего — и от этого становилось только страшнее.

Тим шёл по коридору. Каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего, хотя внешне он оставался таким же ровным и спокойным, будто ничего не происходило. Но внутри всё сжималось. Он знал, что его ждёт. Знал, что Безликий уже всё знает. И знал, что последствия будут.

Он остановился у массивной дубовой двери с кованой ручкой. Дверь была старой, с глубокими царапинами на поверхности — следами тех, кто когда-то пытался войти без разрешения и дорого за это заплатил. Ручка была холодной, словно впитала в себя весь холод этого дома, и Тим на мгновение задержал на ней взгляд, прежде чем постучать.

Три удара. Коротких. Ровных.

Дверь отворилась сама собой, беззвучно, будто её толкнула невидимая рука, и в этом беззвучии было что-то особенно жуткое. Тим шагнул внутрь.

В кабинете царил полумрак. Единственный источник света — тусклая лампа на столе — отбрасывал длинные тени на стены, делая пространство ещё более давящим, будто тени жили своей жизнью и только и ждали момента, чтобы сомкнуться. Воздух был густым, пропитанным запахом старой бумаги, пыли и чего-то ещё — древнего, почти осязаемого, будто само время здесь застаивалось и гнило. Вдоль стен тянулись стеллажи с книгами в кожаных переплётах, корешки которых поблёскивали позолотой в неверном свете, словно насмешливо подмигивали.

Безликий стоял у окна, спиной к Тиму. Его силуэт вырисовывался на фоне тёмного стекла — высокий, неподвижный, пугающе симметричный, будто вырезанный из ночи. Он смотрел в лес, будто разглядывал что-то, скрытое от глаз обычных людей, — что-то, что ждало своего часа.

Тим остановился у входа. Он не сделал ни шага дальше, не позволил себе приблизиться. Он ждал.

В голове раздался голос. Холодный, гулкий, с ледяной аристократичной учтивостью — но в нём не было ни вопроса, ни просьбы. Только приказ, спущенный сверху вниз, как повелитель обращается к слуге, не удостаивая его даже взглядом:

«Докладывай».

Коротко. Безлично. Без права на уклонение.

Тим стоял ровно, чувствуя, как каждое слово вдавливается в сознание, оставляя на нём шрамы.

— Джонс убит. Тело было убрано.

Тишина. Безликий не шевелился. Только его силуэт на фоне окна оставался неподвижным, как статуя, вырезанная из самой тьмы. А потом в голове Тима снова зазвучал тот же голос — медленно, с ледяной снисходительностью, будто он проверял, насколько хорошо его подчинённый усвоил правила:

«И как наш адепт? Не доставляет ли хлопот?»

Тим выдохнул. Он знал, что Безликий не интересуется — он оценивает.

— Она ещё привыкает, — сказал он, стараясь говорить ровно, не выдать ни дрожи, ни напряжения. — Ей нужно время.

Безликий не повернулся. Его голос прозвучал снова — всё так же холодно, с той же ледяной вежливостью, но теперь в нём чувствовалась сталь. Сталь повелителя, который не привык слышать оправдания:

«Ты уверен, что от неё будет толк? Или ты просто тратишь моё время на очередную бесполезную душу?»

Тим почувствовал, как внутри всё сжимается. Каждое слово Безликого было ударом, который он не мог отразить.

— Она ещё не потеряла надежду, — ответил он. — Поэтому ей тяжело.

Безликий чуть повернул голову в сторону Тима — не всем корпусом, а лишь слегка, почти неуловимо. Это движение было похоже на то, как хищник поворачивается к добыче, принюхиваясь, оценивая, насколько она слаба. В голове Тима зазвучал новый голос — теперь в нём отчётливо слышалось требование, холодное и неотвратимое:

«Где вы были втроём?»

Тим молчал. Он знал, что Безликий уже знает ответ. Знал, что этот вопрос — проверка. Он был готов к последствиям ещё в тот момент, когда решил отвести Кей в сад. Говорить было бессмысленно — что бы он ни сказал, результат не изменится. Его господин уже всё решил.

Пауза затягивалась. Тишина в кабинете стала тяжелее, плотнее, будто сам воздух превращался в ледяную корку, сковывающую движения. А потом голос Безликого прозвучал снова — теперь в нём не было даже ледяной учтивости, только холодная, давящая сталь, подкреплённая абсолютной властью:

«Ты посмел покинуть территорию без моего ведома».

Тим продолжал молчать. Он стоял неподвижно, чувствуя, как напряжение в комнате растёт, как Безликий изучает его, сканирует каждую мысль, каждое движение, каждый вздох. Оправдываться не имело смысла. Безликий не принимал оправданий. Он принимал только подчинение.

А потом щупальце ударило.

Резко, стремительно — Тим даже не успел среагировать. Удар пришёлся в грудь, и его отбросило назад, заставив рухнуть на колени. Он почувствовал, как воздух выбило из лёгких, как по телу разлилась острая, пульсирующая боль, проникающая глубже костей.

Тим медленно поднял голову. Над ним нависали щупальца — тёмные, извивающиеся, готовые к новому удару, словно живые тени. Он знал это ощущение. Знал, что будет дальше.

В его голове снова зазвучал голос Безликого. Теперь в нём не было даже намёка на холодную учтивость — только ледяная, безразличная констатация факта, произнесённая с той же бесстрастной размеренностью, с какой повелитель сообщает слуге о его участи:

«Ты ведь знаешь, что тебя ждёт».

Это не было вопросом. Это было приговором.

Тим знал. Он не в первый раз выходил из кабинета Безликого полуживым. Он знал эту боль, эту темноту, это чувство, когда собственное тело перестаёт слушаться, а сознание проваливается в пустоту. Но он знал и то, что ради неё готов пройти через это снова.

Он не ответил. Просто опустил голову, готовясь к тому, что должно было произойти.

Безликий сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Тима, и в кабинете стало ещё темнее, будто сама тьма собралась вокруг него.

Щупальца начали медленно опускаться, готовясь нанести новый удар.

Кей стояла в комнате и не могла найти себе места. Что-то тревожило её — слишком тихо, слишком душно. Воздух будто сгустился, стал тягучим и тяжёлым, словно пропитался чужим страхом, и каждый вдох давался с трудом. Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Там было пусто. Тени лежали на полу длинными, неподвижными полосами, и в этой неподвижности было что-то зловещее — будто они застыли нарочно, чтобы скрыть правду.

Она не могла понять, что ищет там. Её глаза хаотично бегали по коридору, выхватывая то трещину на стене, то тусклый свет лампы, то собственную тень, которая казалась чужой, будто принадлежала кому-то другому. Затем она вновь отошла от двери и стала ходить туда-сюда по комнате — от окна к стене, от стены к кровати. Мысли путались, наскакивали друг на друга, не давая ни секунды покоя. Она чувствовала, как внутри разрастается ледяной ком, как сердце бьётся быстрее с каждой секундой, будто торопило её навстречу чему-то неизбежному.

«Почему его так долго нет? Что происходит?» — мысль царапала сознание, не давая выдохнуть. Она не знала ответов. И это сводило её с ума.

Спустя какое-то время в коридоре послышались шаги. Знакомые. Тяжёлые, но всё равно ровные — она узнала бы их из тысячи. Каждый шаг отдавался в груди, заставляя сердце биться ещё быстрее, будто отзываясь на ритм его походки.

«Тим», — пронеслось в голове Кей, и от этого имени внутри что-то дрогнуло.

Она бросилась к двери, распахнула её — и замерла, будто натолкнулась на невидимую стену.

Перед ней стоял Тим. Он был весь в крови. Тёмные пятна расползлись по его одежде, ткань была порвана в нескольких местах, обнажая глубокие порезы и кровоподтёки. На руках, на груди, на боку — везде была кровь. Но хуже всего было то, что кровь сочилась и из-под его маски: тонкая красная струйка стекала по белому пластику, оставляя за собой тёмный след.

От этого зрелища у Кей перехватило дыхание, а перед глазами на миг всё поплыло. Она прикрыла рот рукой, чувствуя, как внутри всё сжимается до острой, колючей точки. Шагнула к нему.

— Что случилось? — спросила она, оглядывая его, пытаясь оценить масштаб повреждений, собрать картину из этих кровавых деталей. Голос дрогнул, выдавая панику, которую она так старалась спрятать.

— Почему вышла из комнаты? — спросил Тим, и голос его был холодным, ровным — словно он не был ранен, словно кровь на его одежде и маске была чужой, не имеющей к нему отношения. В нём не было ни боли, ни усталости — только та самая ледяная невозмутимость, которая всегда бесила её, а сейчас казалась невыносимой.

— Это из-за меня? — тихо спросила Кей, и в голосе её прозвучала вина, тяжёлая и горькая, будто она уже знала ответ.

Тим молчал. Белая маска была испачкана кровью, и Кей не могла понять, насколько серьёзна рана под ней.

— Иди в комнату, — сказал он наконец, и голос его не дрогнул.

Но Кей не пошла. Она шагнула ближе, взяла его за руку — осторожно, боясь причинить боль, но настойчиво, — и потянула за собой.

— Идём, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала, будто эта твёрдость была единственным, что могло удержать её от падения в панику.

Тим не сопротивлялся. Он выдохнул тяжело, устало, и позволил ей вести себя.

Они пошли по коридору. Кей чувствовала его руку в своей — тёплую, но напряжённую, будто он всё ещё держал себя в узде, не позволяя слабости взять верх. Она чувствовала, как тяжело ему даётся каждый шаг, хотя он и не показывал этого, стараясь держаться ровно.

Зайдя в больничный блок, Кей огляделась. Девушка содрогнулась, но заставила себя сосредоточиться. Энн здесь не было, и в этот момент это показалось ей почти благословением — ей не нужны были свидетели её растерянности. Она усадила Тима на стул, стоявший у стены, и принялась искать нужное. Нашла бинты, перекись, пластыри — всё, что смогла отыскать в маленькой комнатке.

Вернувшись к Тиму, она подкатила к нему маленькую тележку и аккуратно разложила на ней медицинские принадлежности.

— Сними куртку и футболку, — сказала она, не поднимая глаз, будто если посмотрит на него, то не сможет продолжать.

— Нет, — холодно ответил Тим.

Кей подняла взгляд на его маску.

— Я хочу помочь. Снимай.

Тим выдохнул — глухо, тяжело. Медленно, с заметным усилием, он стянул куртку, затем футболку.

Кей увидела его тело. Рваные раны, глубокие порезы, кровоподтёки. Кровь запеклась на коже, смешавшись с грязью, и от этой картины у неё на мгновение потемнело в глазах. Но она не позволяла себе отвлекаться — сначала нужно было остановить кровь, вернуть его в реальность, удержать здесь, рядом с ней.

Она смочила ватный диск перекисью и осторожно прикоснулась к ране на его плече. Тим чуть напрягся, но не издал ни звука, будто запрещал себе показывать боль.

— Это из-за меня? — спросила она тихо, меняя диск.

Тим молчал.

— Ты пошёл к Безликому из-за того, что отвёл меня в сад, — продолжала она, не поднимая глаз. — Я знаю это. Скажи мне правду.

— Какая разница? — голос его был ровным, бесстрастным, но в нём мелькнула едва уловимая усталость, пробившаяся сквозь броню его невозмутимости. — Это уже случилось.

Кей закусила губу. Она взяла новый диск, смочила его и принялась за рану на его груди — длинный порез, который всё ещё сочился кровью.

— Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, — сказала она, и голос дрогнул, обнажая то, что она так старалась скрыть.

— Обрабатывай, — коротко ответил Тим.

Она на мгновение замерла, подняв на него взгляд, но маска не давала прочесть его лицо, прятала его эмоции за гладкой белой поверхностью. Она продолжила обрабатывать рану, накладывая повязку.

— Больно? — спросила она.

— Терпимо.

Кей перешла к следующей ране — на его боку. Глубокая, рваная, она выглядела хуже остальных, будто пыталась рассказать свою собственную страшную историю. Она аккуратно промокнула её, стараясь не причинять лишней боли. Девушка закончила с раной и взяла новый бинт, начиная перевязывать его бок. Пальцы её дрожали, и она чувствовала, как под её прикосновениями его тело напрягается, будто каждое движение отзывалось в нём острой волной.

Она аккуратно перевязала его бок, затем поднялась, чтобы обработать рану на его ключице. Ей пришлось наклониться ближе, и она почувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, сбившееся, почти незаметное. Её руки дрогнули, но она заставила себя продолжать.

Закончив с телом, Кей выпрямилась и посмотрела на его маску.

— Теперь твоё лицо, — сказала она. — Снимай.

Тим не двинулся. Она видела, как он колеблется, как в нём борется привычка скрывать всё и необходимость довериться. Кровь на маске уже начала подсыхать, превращаясь в тёмную корку, и это выглядело ещё страшнее.

— Я сам, — произнёс он.

— Тим, — тихо сказала Кей, глядя на него. — Сними.

Он помедлил ещё мгновение, затем медленно поднял руку и снял маску.

Кей ахнула. У неё перехватило дыхание.

По его лицу, от левого виска вниз через скулу к подбородку, шёл глубокий рваный порез. Кровь запеклась на коже, но края раны выглядели воспалёнными, и она всё ещё сочилась. Отёк уже начал расползаться по щеке, делая его лицо асимметричным, будто сама реальность исказилась вокруг этой раны.

— Боже, — выдохнула Кей, чувствуя, как внутри всё холодеет, как страх сжимает сердце ледяными пальцами. — Что он с тобой сделал?

— Это не важно, — сказал Тим, отводя взгляд. В его голосе не было боли, только усталость, глубокая и всепоглощающая. — Обработай и заклей.

Кей не стала спорить. Она смочила чистый ватный диск перекисью и осторожно прикоснулась к краю его раны. Тим вздрогнул, но не издал ни звука.

— Я постараюсь аккуратно, — сказала она тихо, чувствуя, как дрожат её пальцы, как они становятся непослушными от напряжения.

Она начала обрабатывать рану. Движения её были медленными, осторожными — она боялась причинить ему ещё больше боли, боялась, что любое лишнее движение разрушит этот хрупкий момент. Она чувствовала, как он напрягается под её пальцами, но не отстраняется, будто позволял ей эту заботу, даже если она причиняла ему боль.

— Это из-за меня? — снова спросила она, и голос её дрогнул. — Скажи мне правду. Пожалуйста.

Тим молчал. Она видела, как он сжал челюсть, как напряглись мышцы его лица, будто он боролся с самим собой, удерживая слова внутри.

— Мой ответ не изменится, — сказал он, но голос его прозвучал глуше, чем обычно, будто слова давались ему с трудом.

Кей замерла. Слова повисли в воздухе, и она не могла дышать.

Она не знала, что ответить. Вместо этого она просто продолжила обрабатывать его рану. Молча. Аккуратно. Каждое движение было наполнено чем-то большим, чем просто забота, — в нём была попытка удержать его здесь, не дать боли утянуть его в темноту.

Когда она закончила, она посмотрела на него. На его лицо. На шрам, который навсегда останется на его коже, как печать пережитого. На его глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным светом в его тёмном мире.

Она медленно подняла руку и коснулась его щеки — чуть выше раны, где кожа была целой. Тим не отстранился. Он прикрыл глаза на мгновение, будто позволяя себе почувствовать её тепло, впитать его, как глоток воздуха после долгого погружения в воду.

Она не знала, кто сделал первый шаг. Или они сделали его одновременно.

Она коснулась губами его губ — мягко, почти невесомо, словно боялась разбить этот хрупкий момент, будто он был стеклянным и мог рассыпаться от любого лишнего движения. Робко, но с такой нежностью, что у неё самой перехватило дыхание.

Она медленно стала отодвигаться, чувствуя, как внутри всё дрожит, как сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно во всём блоке.

Но Тим не дал ей уйти.

Он резко схватил её за шею, притянул к себе — и поцеловал. Сильно, жадно, будто он ждал этого момента всё время, будто сдерживался слишком долго и больше не мог. Его пальцы сжались на её затылке, а другой рукой он рванул её ближе — и усадил к себе на колени, не разрывая поцелуя. Она инстинктивно обхватила его за плечи, чтобы не потерять равновесие, и вдруг поняла: теперь между ними вообще нет расстояния.

Она почувствовала его губы на своих — тёплые, настойчивые, полные отчаяния и надежды одновременно. Она ответила на поцелуй, прижимаясь к нему всем телом, чувствуя, как его руки держат её так крепко, будто она — единственная опора в этом рушащемся мире. Она чувствовала его кожу под своими пальцами, слышала его дыхание, которое стало глубже, ощущала, как его рука скользит по её спине, притягивая ближе. И в этом поцелуе было всё — и боль, и отчаяние, и надежда. И то, чему они оба не могли найти названия, но что держало их друг возле друга.

Наконец она оторвалась от него, тяжело дыша. Её лоб коснулся его лба, и на мгновение мир замер. Так, сидя у него на коленях, прижавшись лбами, они будто удерживали друг друга от падения в темноту.

— Ты всё-таки так и не ответил, — прошептала она. — Это из-за меня?

Тим посмотрел на неё. В его карих глазах была такая боль, такая усталость, что у неё сжалось сердце. Но в них же была и теплота — та, которую он никому не показывал, которую прятал за маской и холодностью.

— Нет, — сказал он, и голос его был тише, чем она когда-либо слышала. — Я сам виноват.

Она не знала, что сказать. Слова рассыпались, не находя формы, и она просто осталась сидеть рядом, чувствуя тепло его кожи и надеясь, что этого хватит, чтобы удержать их обоих на плаву.

На лестнице послышался стук каблуков — ритмичный, уверенный: цок-цок-цок. Звук отмерял шаги с точностью метронома, будто кто-то нарочно хотел, чтобы его услышали. Кей узнала этот звук. Энн возвращалась.

Сердце Кей пропустило удар. Она резко выпрямилась и отскочила от Тима, будто её ошпарили. Щёки пылали, дыхание сбилось, а внутри всё дрожало от осознания того, что только что произошло — и от страха, что сейчас всё раскроется.

— Что ж… — затараторила она, не глядя на Тима, лихорадочно поправляя волосы, будто это могло скрыть смятение, спрятать его, как прячут улику. — Ты… ты явно выглядишь лучше. Я, наверное, лучше пойду в комнату.

Она развернулась и почти побежала к выходу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. У самого выхода она столкнулась с Энн — та как раз спускалась по лестнице, на ходу поправляя медицинскую шапочку.

Кей даже не посмотрела на неё. Просто проскочила мимо, старательно избегая взгляда, и скрылась в коридоре, оставив за спиной тишину, запах перекиси и густой, тяжёлый запах крови.

Энн нахмурилась. Она проводила Кей взглядом: та двигалась слишком быстро, слишком явно пыталась что-то скрыть. Медсестра недовольно поджала губы и вошла в больничный блок.

Внутри было тихо. Только запах перекиси и свежих бинтов витал в воздухе, смешиваясь с привычным запахом крови и сырости — с тем самым запахом, который здесь уже казался частью стен.

Тим сидел на стуле, успев натянуть футболку обратно. На лице снова была маска — белая, непроницаемая, будто он снова возвёл между собой и миром глухую стену. Но Энн заметила край бинта, выглядывавший изпод порванного рукава.

— Тим, что случилось? — Энн подскочила к нему, уже протягивая руки, чтобы осмотреть. Её пальцы коснулись его плеча, но Тим чуть отстранился — не резко, но так, что сразу стало ясно: прикосновения ему сейчас не нужны.

— Не трогай, — холодно сказал он.

Но Энн уже видела. Сквозь порванную ткань проглядывали другие участки, замотанные бинтами. Кровь всё ещё проступала сквозь марлю, и от этого у неё внутри всё перевернулось.

— Что она с тобой сделала? — голос Энн сорвался в звенящую ярость. Она сжала кулаки, чувствуя, как внутри поднимается горячая, липкая волна — смесь страха за Тима и ненависти к Кей. — Эта маленькая дрянь. Что она с тобой сделала?!

— Она помогла мне, — ответил Тим тем же ровным, холодным голосом, в котором не было ни оправданий, ни объяснений — только констатация факта. — А теперь я ухожу.

Он встал, не обращая внимания на её попытку задержать его. Энн хотела схватить его за руку, но он уже обошёл её, направляясь к выходу.

— Тим! — крикнула она, но он не обернулся.

Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри всё кипит. Его спина растворилась в полумраке коридора, и только стук шагов отдавался в тишине, затихая с каждым мгновением, пока не исчез совсем.

Тим шёл по коридору. Шаги его были ровными, выверенными — будто он заставлял себя держаться прямо, не показывать слабость, не дать боли или смятению пробиться наружу. Но внутри всё гудело, и это гудение было вовсе не от ран: оно шло откуда-то глубже, из самой середины груди, где всё сжалось и теперь никак не могло расправиться.

Он чувствовал её губы на своих — мягкие, тёплые, настоящие. Они всё ещё горели, будто она только что коснулась их. Кожа помнила её прикосновение, пальцы помнили, как она дрожала, а губы — как она целовала его: робко, будто боялась разбить этот хрупкий момент, и в то же время отчаянно, будто пыталась удержать его, не дать ему исчезнуть.

Он остановился на мгновение и прикрыл глаза, будто так мог удержать этот миг, спрятать его от всего остального мира, от мрака особняка, от голоса Безликого, который даже сейчас где-то скребся на краю сознания.

«Что ты со мной делаешь?» — пронеслось в его голове, острое, как лезвие, режущее по самому уязвимому.

Он должен был остановить это. Должен был оттолкнуть её, сказать, что между ними ничего не может быть, что это опасно, неправильно, губительно — не только для него, но и для неё. Он знал правила этого места: любая слабость становилась брешью, через которую пробирался ужас. Любая привязанность — крюком, за который его могли дёрнуть, заставить сделать то, чего он не хотел.

Но он не смог. Стоило ей коснуться его губ, и весь его контроль рухнул, как карточный домик, рассыпавшись на мелкие, бесполезные кусочки. И хуже всего было то, что он не жалел об этом. Даже сейчас, когда холодный воздух коридора остужал кожу, а каждая рана напоминала о цене, которую он платил, он не жалел.

Тим открыл глаза и пошёл дальше. Он знал, что это только начало. Что он не сможет остановиться. И что это может стоить им обоим всего — их жизней, их рассудка, их места в этом проклятом доме.

Но в этот момент ему было всё равно.

Где-то в глубине его сознания шевельнулось что-то ещё — не чувство, а скорее тень предчувствия. Он почти слышал тихий, вкрадчивый голос Безликого: «Ты нарушил правило. Ты позволил себе слабость. Теперь я знаю, куда бить». Тим стиснул зубы, заставляя себя не прислушиваться, не позволять этому шёпоту пробраться глубже.

Он резко выдохнул, будто сбрасывая с себя невидимую паутину, и ускорил шаг. Ему нужно было уйти подальше, остаться одному, собрать себя по частям, пока эта трещина внутри не стала слишком большой. Пока он ещё мог держать маску не только на лице, но и на душе.

Энн осталась одна в больничном блоке. Она смотрела на следы: на стул, где сидел Тим; на разбросанные бинты, которые Кей оставила на столе; на ватные диски, пропитанные кровью. На его кровь.

Она подошла к столу и провела пальцем по краю одного из дисков. Красное пятно осталось на её коже, и она долго смотрела на него, чувствуя, как ярость и ревность смешиваются внутри в один липкий, тягучий ком, который становился всё тяжелее.

— Она заплатит за это, — прошептала Энн, и в голосе её не было ни капли той приторной сладости, которую она так часто использовала. Только холодная, расчётливая злоба, острая и точная, как хирургический инструмент.

Она сжала палец в кулак.

— Ты заплатишь за всё, Кей Моррис.

Тем временем Кей была уже в комнате. Она влетела внутрь, захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле — будто хотело вырваться, сбежать от того, что только что произошло. В груди всё дрожало, дыхание сбивалось, и она не могла понять: то ли это от быстрого бега, то ли от того, как резко мир перевернулся с ног на голову.

Она медленно отошла от двери, подошла к кровати и легла, отвернувшись к стене. Сжалась в комок, подтянув колени к груди, будто, если станет меньше, незаметнее, реальность не посмеет её тронуть. Будто если спрятаться, можно будет стереть из памяти то, что случилось.

Но забыть не получалось.

Губы всё ещё горели. Она чувствовала его поцелуй до сих пор — тёплый, настойчивый, такой неожиданный и в то же время такой правильный, что от этого становилось по-настоящему страшно. Его руки, прижимавшие её к себе, его дыхание, смешанное с её дыханием, — всё это пульсировало внутри, не давая успокоиться, не позволяя просто выдохнуть и сказать себе, что это была ошибка.

Кей прикоснулась пальцами к своим губам, будто пыталась поймать остатки его тепла, удержать этот миг хоть на секунду дольше. И в этот момент внутри всё перевернулось, как будто земля ушла из-под ног.

«Что я делаю?» — пронеслось в голове, острое, как лезвие.

Она резко убрала руку, будто обожглась.

«Он убил Филиппа. Он убил Джонса. Он — часть всего этого кошмара. А я… я целую его? Как я могла?»

Она перевернулась на спину и уставилась в потолок, будто в его белёсой пустоте могла найти ответ. Мысли путались, сталкивались друг с другом, царапали сознание, не давая ни секунды покоя.

«Он убийца. Я видела это своими глазами. Филипп… Филипп просто стоял там, а Тим ударил его ножом, даже не моргнув. И Джонс — он сидел на стуле и допивал свою бутылку, а Тим просто выстрелил в него, как будто это было чем-то обыденным, как будто человеческая жизнь ничего не значила».

Кей сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, как эта боль хоть на миг отвлекает от другой, куда более глубокой.

«Он монстр. Он убивает людей. Он не чувствует ничего. Он просто выполняет приказы, как марионетка. Он…»

Но слова застряли в горле. Потому что следом, безжалостно и неумолимо, пришли другие воспоминания — те, которые она пыталась загнать в самый дальний угол.

Она вспомнила его лицо, когда она обрабатывала его раны. Его глаза, смотревшие на неё с такой теплотой, что становилось страшно от этой искренности.

«Но он же помогал мне, — пронеслось в голове, цепляясь за каждую мелочь, как за спасательный круг. — Он сел рядом со мной на крыльце и слушал мою истерику. Он не дал мне взять ту банку в больничном блоке. Он остановил меня, когда я хотела взять розу у Оффендермена. Он отвёл меня в сад, чтобы я могла полить мамины цветы…»

Она замерла. Эта мысль ударила, как разряд тока, обжигая изнутри.

«Он отвёл меня в сад. Без разрешения Безликого. Он нарушил правила, потому что я хотела полить цветы. И за это его наказали».

Кей прикрыла глаза, чувствуя, как внутри всё переворачивается. И это было даже страшнее, чем если бы он пошёл защищать её в открытом бою. Потому что это означало, что он рискнул собой не ради великого подвига, а ради простого, почти будничного желания — сделать ей приятно. Полить цветы. Потому что она просила.

«Он знал, что его накажут. Знал, что Безликий узнает. И всё равно сделал это. Для меня. Ради меня».

Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, обжигая веки.

«Но это не значит, что он невиновен, — сказала она себе, отчаянно пытаясь вернуть привычную ненависть, ту, что была простой и понятной. — Он всё равно убил их. Он всё равно держит меня здесь. Он всё равно часть этого кошмара».

Но внутри неё уже зарождалось сомнение — тихое, но настойчивое, как капля, падающая на камень.

«Почему тогда он вообще это сделал? — спросила она себя. — Почему он, холодный и безразличный ко всему, вдруг нарушил правила Безликого, чтобы отвести меня к этим чертовым цветам? Почему он сидел со мной на крыльце и слушал мою истерику, хотя мог просто уйти? Почему он не дал мне сорвать ту розу у Оффендермена, хотя ему было бы проще позволить мне сделать глупость? Почему он снял маску передо мной? Почему он позволил мне прикоснуться к себе? Почему он целовал меня так, будто я была единственным, что имело значение в этом мире?»

Она вспомнила его слова: «Мы не убиваем просто так. Они сами призывают нас, понимая, что их ждёт».

«Филипп пошёл в лес, потому что хотел спасти меня. Он провёл ритуал призыва. Он знал, на что идёт. Джонс тоже сделал это. Они выбрали это сами», — повторила она про себя, чувствуя, как эта мысль медленно разъедает её привычную ненависть, растворяя её, как кислота растворяет металл.

Кей закрыла глаза, чувствуя, как внутри её разрывает на части. Две правды боролись в ней, сталкиваясь, не желая уступать друг другу. Одна — простая и удобная: он убийца, монстр, враг. Другая — сложная, пугающая, неудобная: он человек, который выбрал её, рискнул собой ради неё, смотрел на неё так, будто она была единственным светом в его тёмном мире.

«Почему ты не даёшь мне ненавидеть тебя?» — прошептала она в тишину комнаты, и собственный голос показался ей чужим, слабым, потерянным.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как тело дрожит — не от холода, а от напряжения, от тяжести мыслей, от того, что она не знала, что делать дальше.

«Так ладно, — сказала она себе, стараясь, чтобы голос внутри звучал твёрже, чтобы в нём была хоть капля уверенности. — Мы оба взрослые люди. Просто поддались чувствам из-за отсутствия близости. Бывает такое. Это ничего не значит. Просто эмоции. Просто…»

Она не договорила. Потому что знала — это неправда. Это было не просто «из-за отсутствия близости». Это было чем-то большим. Тем, чему она не могла найти названия, тем, что пугало её сильнее, чем любой монстр в этом лесу.

Кей перевернулась на бок и посмотрела на цветок на подоконнике. Маленький, хрупкий, но живой, он упрямо тянулся к свету, цепляясь за жизнь.

«Может быть, и в нём есть что-то живое, — подумала она. — Может быть, он не просто марионетка. Может быть, он…»

Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что она боялась произнести их вслух даже мысленно. Боялась, что, если скажет, они станут правдой — а правда могла оказаться слишком тяжёлой, чтобы её нести.

Но где-то в глубине души она уже знала. Что бы она ни говорила себе, какие бы доводы ни приводила, она больше не могла его ненавидеть. И это пугало её сильнее, чем любая угроза, чем любой приказ Безликого, чем сам этот проклятый особняк.

Губы всё ещё горели.