3
— Как-то не горю желанием. Может, понаблюдаем за другими?
— Давай за другими понаблюдаем, — повторил он за мной чуть тише, почти шёпотом, и его взгляд скользнул по залу. Он стал смотреть на других людей, слегка прищурившись, будто разглядывал зверей в клетке.
— Что-то никто не ест.
— Ага, — кивнул он, не отрывая глаз от соседнего стола. — Видимо, даже самых ненормальных смущает этот дерьмовый запах. Воздух в столовой стал совсем тяжёлым, маслянистым, оседал на языке.
— А в каком смысле «самых ненормальных»?
— Ты вообще видел их? — он резко повернулся ко мне, и в глазах мелькнуло что-то острое. — Тут по половине видно, что они не нормальные. Они всегда ходят и оглядываются, странно пахнут, глаза дёргаются. Вон тот, в углу, — он незаметно кивнул, — уже пять раз оглянулся на пустую стену.
— Я и не заметил всего этого. Может, тебе просто кажется что-то?
— Не знаю даже, — он потёр переносицу, будто пытаясь стереть наваждение. — Мне никогда столько не казалось.
Да, он конечно был прав тогда, но я до сих пор не могу понять, что это за место.
Мы ушли из столовой, так ничего и не съев. Запах был ужасен — кислый, гнилостный, пропитавший даже одежду. Я был уверен, что вкус был бы таким же. Коридор встретил нас сырой тишиной, и шаги гулко отдавались от облупленных стен.
— Мне тут совсем не нравится.
— Да, психоделиков одна, — пробормотал он, озираясь по сторонам.
— ДА! — громко произнёс я, и голос эхом ударился в потолок.
Ёнджун резко встал и прижал палец к моим губам. Его лицо стало напряжённым, глаза расширились.
— Ц, прислушайся.
Я замолчал и стал пытаться что-то расслышать. Тишина натянулась, как струна. Из соседней комнаты доносилось какое-то чавканье и скрип — влажные, ритмичные звуки, от которых по спине побежали мурашки.
«Что там происходит вообще...»
— Пошли посмотрим? — тихо спросил Ён, почти беззвучно шевеля губами.
— Пошли.
— Только тихо.
— Да-да, хорошо.
— И не споткнись ни обо что, — добавил он, глядя под ноги. Пол был неровный, кое-где торчали доски.
— Хорошо. Пойдём быстрее, а то сейчас кончится всё, — голос дрогнул.
— Пошли.
Мы пошли по коридору, стараясь ступать на пятки, чтобы не скрипеть. Воздух становился всё холоднее, и где-то далеко капала вода — монотонно, как секундомер. Когда мы приоткрыли ту дверь, из которой раздавался этот звук, мы увидели отвратительную картину. В комнате сидел мужчина с деформированной головой — череп был вытянут и неровен, будто кто-то сжал его тисками. Он сидел на кровати, сам же был в смирительной рубахе, рукава которой болтались пустыми тряпками. Комнату освещала одна лампочка, горящая жёлтым, больным светом, который дрожал и бросал пляшущие тени. Тот мужчина вгрызся в батарею и стал грызть её. Его зубы с больным хрустом ломались — сухой треск, похожий на ломающиеся сухие ветки, — а изо рта начинала литься кровь. Она была густая, похожая на слюну, но по цвету — алая, почти чёрная в этом тусклом свете, и капала на серый линолеум.
— Твою ж... — сказал тихо Ёнджун, и голос его сел.
Я быстро побежал по коридору. Я понимал, что от такой картины меня сейчас стошнит прямо на пороге этой двери. Желудок скрутило узлом, во рту появился привкус металла и желчи. Ёнджун быстро побежал за мной — смотреть на такое одному он не хотел.
Я добежал до нашей комнаты вместе с Джуном, сел на пол и упёрся головой в колени. Дыхание было рваным, грудь ходила ходуном. Ёнджун закрыл дверь на щеколду и прислонился к ней спиной.
— Это просто... ПТЗДЕЦ, — выдохнул он, проведя дрожащей рукой по лицу.
— Да-да, меня сейчас вырвет, — тихо, с какой-то слабостью в голосе сказал я, и мои плечи содрогнулись.
— ДА НАС В ПСИХУШКУ БЛЯДЬ ЗАСАДИЛИ! — прошипел он, но так громко, что голос чуть не сорвался на крик.
— Не верю, — прошептал я, поднимая голову. Глаза были мокрыми.
— Тоже, но это же не могло показаться нам двоим! — он замолчал, потом добавил тише: — ...Гю? Можешь ударить меня в живот?
— Что? Зачем? — настороженно сказал я, уже смотря на Ёнджуна. В комнате стало совсем тихо, только батарея где-то вдалеке продолжала тупо шипеть.
— Ударь...
— Ты мне скажи зачем, и я ударю.
— Я просто чувствую, будто я или сплю, или передознулся, — его голос дрожал на грани истерики. — Теперь давай, бей.
Я встал с пола, медленно, как во сне, а потом ударил Джуна в живот кулаком со всей дури. Удар вышел глухим, и Ёнджун согнулся пополам.
Ёнджун взялся за живот и несколько раз шумно выдохнул.
— Неа, не сон и не передозировка, — прохрипел он, морщась от боли.
— Ты? — я показал на руку и изобразил шприц, поднеся палец к сгибу локтя.
— Ну не совсем так, конечно, но да, — он кивнул и тяжело опустился на кровать.
— А как?
— В рот, а не в вены, — сказал он, отводя взгляд.
«Это что за место???»
— А ты почему здесь? — спросил он, потерев покрасневшие глаза.
— Я не знаю. Меня просто записали сюда. Это же просто обычный лагерь... Должен быть, — мой голос звучал неуверенно, словно я сам уже не верил своим словам.
— То есть у тебя нет никаких странностей?
— Нет, вроде бы.
— Руки не режешь? — спросил он буднично, как о погоде.
— Нет.
— Фигню всякую не видишь?
— Иногда, — я помял край футболки. — Но об этом никто не знает, так что всё хорошо.
— Нуу, видимо, кто-то рассказал, — усмехнулся Ёнджун, но усмешка вышла грустной.
— Я никому не рассказывал.
— Может, кому-то случайно и проболтался.
— Не знаю.
— Не знаю, как ты, но я не смогу заснуть сегодня, — сказал он, глядя в потолок, на котором трещины расходились паутиной.
— Я тоже.
— Мы просто здохнем с голода здесь.
— Да, — мой голос был глухим.
— Знаешь, может быть, та еда была и не такой плохой?
— Может, но её никто не ел. Миски так и стоят нетронутыми в столовой, наверное.
— Может, завтра будет что-то нормальное, а то я не хочу умереть так, — он обхватил себя руками, будто замёрз.
— Надеюсь.
— Просто сдохнуть от голода не в войну, а в больнице — звучит тупо. Согласен?
— Да, согласен.
— Лады, я спать уже. А то сидеть тут и думать о куриной ноге — так себе идея, — он зевнул и потянулся, хрустнув шеей.
— Окей, я тоже спать уже хочу.
— Давай, спокойной, — сказал тот и пошёл к своей кровати, шаркая тапками по полу.
— Спокойной ночи, приятных снов.
— Пх, мне так мама в детстве говорила, — сказал тот с лёгкой усмешкой, но в глазах что-то дрогнуло.
— Мне тоже.
— Скучаю по ней, — сказал тот, выдохнув. В выдохе слышалась давняя боль.
— Ты тут давно?
— Неа, как ты примерно. Просто она меня уже не так любит, — он повернулся на бок лицом к стене.
— В каком смысле?
— Да не особо важно. Ну просто не любит меня, не нужен я ей, — голос его притих, стал почти безразличным, но слишком ровным, будто он повторял заученное.
— С чего ты взял?
— Она бросила меня и уехала в другой город или страну — я ничего не знаю про это. Просто встаю утром, вставал я только из-за неё, хотел увидеть её снова и снова. Но зайдя на кухню, где она обычно была, я обнаружил только бумажку, на которой было написано много всего, но смысл был в том, что она уезжает, я должен её забыть, ведь к такому привела жизнь и я в этом не виноват, — он замолчал, и в комнате повисла тяжёлая, вязкая тишина.
«...» — я просто застыл на месте. У меня в голове никак не укладывалась эта ситуация. Сердце забилось где-то в горле.
— А тебя кто сюда отправил? — резко перевёл тему он, покусывая губу, почти до крови.
— Родители.
— То есть просто так?
— Да. А для чего ещё отдают в лагерь?
— В лагерь? ХПХПХПХ!! — стал смеяться тот, держась за живот, сгибаясь пополам. Смех был истеричным, надрывным, он метался по комнате и отражался от голых стен.
Я просто уставился на него с недопониманием. Брови сошлись к переносице.
— Лагерь!!! ХПХАХАХА!! Не могууу!! Пхаххахп! — он уже почти кричал, слёзы потекли по щекам, но глаза оставались пустыми.
— Что не так?
— ХПХПХПХПХА, НЕТ, НЕТ, ЭТО ЖЕ ХПХПХПХП АТЕК ХАХАХА, ТЫ ЧЕГО?! — он схватился за край кровати, чтобы не упасть.
— Что?
— ПХПХАХАХ, ДУРАШКА ТЫ КАКОЙ!! — истерично продолжал он, и смех его становился всё громче, неестественнее.
— Скажи нормально, пожалуйста, я ничего не понимаю, — мой голос стал твёрже, но внутри всё холодело.