18:21

Scared of my own image, scared of my own immaturity,
Scared of my own ceiling, scared I'll die of uncertainty,
Fear might be the death of me, fear leads to anxiety,
Don't know what's inside of me.

Однажды оно заберёт всех нас.

      Томас не помнит, как долго он продирается сквозь колючие дебри Серого леса, пытаясь не пропустить бирюзовые метки, периодически наскакивая на торчащую из земли арматуру и проволоку. Пульс бешено скачет, фонарик уже не светит так ярко, его луч неуверенно перебрасывается с дерева на дерево, цепляясь за выглядывающие по бокам стволов тёмные фигуры. Их слишком много, парень не в состоянии отпугнуть каждую тварь, а если начнёт обращать внимание, то забудет дорогу. Точно забудет.

      Всё такой же холодный, безмолвный хранитель тайн, пожиратель душ, зелёный Ад. Что медленно утягивает его в свою трясину, точно гнилое, сонное болото. И он готов принять эту участь, как тысячи других заблудших сюда странников, однако мысль о смелом поступке Дилана не допускает подобных идей. К тому же он дал обещание и возможность верить ему. Томас стал единственной надеждой. Чересчур тяжёлой ношей.

       Боится не осилить, разочаровать. Посмотреть в глаза его родителям и понять, что ничего не может сделать. Осознать своё бессилие.

      «Я слабак».

      Томас вертит головой, отбрасывая лишние мысли, и настраивается на поиск меток, по которым и вершил весь недолгий путь. По ощущениям, бродит он около получаса, что не уменьшает чувство тревоги. Полное отсутствие ориентиров первое время нахождения в лесу знатно осложняло ситуацию. Но пройдя внушительное расстояние вглубь чащи, Томас осознал, что вполне справится и без них. Достаточно лишь верить интуиции и фотографической памяти, которой он так хвастался в начальной школе.

      «Интересно, чем занимается Дилан?» — уж точно не балду гоняет, наверняка идёт по следам сестры. Далеко та убежать не могла. Хотя парень не уверен в точном радиусе действия этого места: охватывает ли оно своим влиянием весь Веспер Холт или только его определённую часть? А вдруг «зазеркалье» простирается аж до следующей провинции? Ну, этого знать ему вряд ли дано, как и не дано ответов на предыдущие вопросы.

      Каждый его шаг словно овеян дымкой загадочного сероватого тумана, любая попытка отыскать логику приводит к возникновению новых и новых вопросов. Томас стал свидетелем чего-то совершенно потустороннего и явно не настроенного на душевные посиделки за чашкой горячего кофеина. Это нечто желало только одного — смерти.

      И имело ввиду не только Томаса, но и всех его близких. А может и весь Веспер Холт.

      От подобных умозаключений Томаса пробирает до костей, тело содрогается, а бледноватая рука, до этого прямо державшая фонарь, покрывается мурашками, скользнув лучом света под ноги. Сангстер уже не уверен, что отдаёт своим действиям отчёт, он просто бредёт в кромешной тьме, надеясь, что выход сам напорется на Тома, а не наоборот.

      Покидая Дилана, будучи не готовым переварить его твёрдое решение остаться, тот бездумно шагал в сторону леса, попутно оглядываясь на пустые окна таких же безлюдных домов. Он понимает, даже поддерживает: на его месте поступил бы идентично. Тогда откуда эта дикая тяжесть в груди, что с каждым мысленным цитированием слов О’Брайена нарастает, превращаясь в снежный, исполинский ком? Перед глазами возникает полупрозрачный, словно призрачное воспоминание, образ молодого юноши, чей кофейный пасмурный взгляд направлен на Томаса. Излучает абсолютную, отчаянную веру, зажигая в том спасительный фитилёк, что способен пробудить в парне силу, смелость и присущую ему внутреннюю собранность.

      Поступок Дилана вдохновляет всё его естество. Он готов бороться, теперь готов…

      Томас ставит в уме задачки на тему возможных путей решения проблемы. Строит теории одну за другой, не забывая при этом следить за дорогой. Его перестают волновать посторонний шум в ушах или звуки крадущихся шагов, даже отчётливый женский хрипловатый голос не рушит выстроенную им баррикаду от всего жуткого и сбивающего с толку. По крайней мере, Оно пытается сбить.

      «Идти сразу в полицию — не вариант, сначала к родителям Дила. Да, именно туда».

      С другой стороны, они ведь могут и не поверить. Наверняка так и будет. Значит, придётся додумывать доказательства, привлекать кого-то ещё.

      «Или просто сказать правду?» — глупости! Тогда парня, не задумываясь, отправят в психушку, вдобавок обвинят в похищении или того хуже, убийстве. Он совершеннолетний, да, и известное дело, Сангстеров недолюбливают в городе, приписывая им различные невероятные криминальные факты, вроде тех, где Томас, оказывается, толкает дурь первоклашкам. Хотя никто так и не предоставил вещественного подтверждения клевете, жители повсеместно считают их мерзкой язвой, упорно вытравляют из общества, действуя правительству на нервы. Когда-нибудь они подогнутся под тяжестью негодования. Вечное бельмо на идеальном, отполированном глазу Холта исчезнет, точно того никогда и не было.

      «Придумать липовую историю?» — заманивать их в лес — очень плохая идея, но иначе взрослые просто-напросто не станут слушать. Главное — убедить как можно больше людей. Жалко только, что единственный свидетель предпочёл коротать это время в одиночестве, посреди жуткой версии Веспер Холта.

      Томас не замечает, как пропускает зеленоватую, тусклую метку на широком дубовом стволе. Ноги уводят его вперёд, брови сходятся на переносице, обозначая задумчивость парня.

      «А если рассказать, как было в начале, приукрашивая всё после остановки часов?» — может сработать при уверенном тоне и убедительном, слегка напуганном взгляде; сыграть его проблем не возникнет. Достаточно лишь вспомнить пережитый ужас и огромные, бездушные, кукольно-чёрные глаза. Чувство тревоги само нахлынет неописуемой волной, снося любое стальное хладнокровие с лица Томаса. С лица любого человека.

      Тут главное — не прогадать с манерой речи, выдерживать не слишком длинные драматические паузы, иначе полезут вопросы. Держать зрительный контакт и желательно именно с матерью, будто бы взывая к её состраданию, так как добиться доверия отца возможно только через женщину. Если, конечно, тот раньше времени не вышвырнет Сангстера за дверь. Этого он боится больше всего. Не поверят они — нечего идти в полицию.

      «Нужен запасной план», — и тут, словно пуля, в его голову врывается единственная логичная мысль: Энди.

      Только она способна понять и поверить. И ей одной можно рассказать всё, вплоть до мелочей, не утаивая самые страшные, личные моменты. Энди никогда не осуждает Томаса.

      Сангстер переступает через торчащий из земли пень. На мгновение луч фонаря начинает мерцать, и парень приводит его в норму, пару раз стукнув по выпирающей крышке сбоку. Как раз туда вставляются батарейки. Которых у Томаса скоро не станет, ведь запаску брал Дилан, а его рюкзак без вести пропал часом ранее. А может, уже двумя часами.

      Ветки предостерегающе скрипят над ним, скулят и зловеще завывает ветер, которого раньше и в помине не было.

      Плохой знак.

      Продолжает шагать, устало пыхтя и осматриваясь по сторонам. Репетирует в голове заготовленную речь, историю их с Диланом похождений. Где-то слева мелькает тёмное, расплывчатое нечто, отдалённо напоминающее животное, вроде оленя.

      «Сюда есть дверь, это точно», — она незримая, не имеющая чётких границ. Возможно, это даже не определённое место на карте или точка в пространстве. Оно эфемерно. Хотя всё происходящее здесь имеет прямую связь с Серым лесом. Одно питает другое?

      «Или Веспер Холт питается нами…»

      Дикая догадка — такая же безумная, как всё в этом «зазеркалье». Только ни кроликов в милых комбинезонах, ни говорящих, улыбающихся котов, что вежливо подскажут путь заблудшему ребёнку. А лишь мерзкие уродливые твари, пожирающие души и внутренности, запугивают, заставляя замирать столбом от животного страха и нарастающей паники.

      Внезапно Томас тормозит, выпучив глаза туда, до куда берёт освещение фонаря. Перед ним из рыхловатой, серой почвы торчит мшистый, косой обрубок, на котором со всех сторон слоями растут грибы. В животе неприятно заурчало: Томас не помнит, когда в последний раз делал перекус. Хотя сейчас это не важно.

      «Я же проходил его только что», — парень не бьёт тревогу, а решает обойти пень, окидывая окрестности лучом блеклого света. Вроде тот же, хотя предыдущий он не особо рассматривал. Их может быть тут десятками.

      Сангстер прыскает себе под нос. Дилан на его месте бы вскинул что-нибудь в духе: «Подозрительным тебе не кажется?», на что Том непременно съязвил бы: «Да, странно, что ты ещё в штаны не надул, раз простого сучка пугаешься». Откуда он уже может знать, как ответит парень, с каким выражением лица пошлёт его далеко и глубоко, ведь они знакомы от силы три-четыре часа?

      Тем не менее, Томас перешагивает пенёк так же бездумно, как и первый, устремляя свой ход напролом, через зелёные дебри. К удивлению, идти становится намного проще: под ногами реже хрустят большие палки, мешавшие ранее свободно шагать, ветки не царапают остроскулое, слегка бледноватое лицо. Освещение с каждой минутой ослабевает, превращаясь в лунную тень, посреди которой отчётливее вырисовывается чёрный, тощий силуэт.

      «Обязательно напьюсь до беспамятства, когда вытащу нас отсюда».

      Под «нами» он имеет в виду себя и Дилана, не иначе. Даже сейчас парень предпочитает верить, что О’Брайен плетётся где-то позади, бурча что-то невнятное и явно недовольное. А не выживает наедине со своими страхами.

      Именно это и делает «зазеркалье». Воплощает ночные кошмары и через них обращается к жертвам, очередной закуске.

      Том не считает себя куском мяса, загнанной мышью в гигантской мышеловке. Не настолько отчаивается. Но тот голос, не принадлежащий кому-то одному, возможно, не человеку вовсе, наводил на него безоговорочный, животный ужас. Будто через нечто с ним говорил сам Дьявол. Тогда он впервые ощутил близость смерти, её холодное дыхание у себя на шее.

      «Мы заберём вас все-е-х…»

      И если это Ад, то существует ли отсюда выход? Может, может, они уже обречены? Томас и сейчас слышит этот загробный шёпот.

      «А потом сожрем ваши внутренности…»

      Кажется, голос в голове становится реальным. Возникший гул в ушах набирает силу. Томас перестаёт следить за дорогой: луч то гаснет, то вспыхивает в руках, словно петарда, сопровождаясь характерным акустическим звуком.

      Кто-то преследует его по пятам, дышит в затылок холодным смрадом гниющих трупов. Парень ускоряется, сбивая дыхание, опускает фонарь вниз, сжимая его в кулаке и резко пустившись во весь дух. Томас видит периферийным взглядом громадную, покрытую смолой тень в свете трясущегося в руках фонаря. Небогатая фантазия сама дорисовывает детали: момент, и его схватят за шкирку, поднимая на метр над землёй, затем чудовищная, акулья пасть раззявится и проглотит Томаса, точно крокодил, пожирающий пойманную…

      Жертву. Теперь он очередная закуска для местного монстра.

      А может, ему только мерещится погоня? Просто разыгралось воображение. Тогда почему парень продолжает нестись куда глаза глядят, а позади него отчётливо слышатся чьи-то нарастающие шаги?

      В какой-то момент всё притихает, что заставляет парня бегло оглянуться с нескрываемым ужасом горящих, почти полностью почерневших карих глаз. Никого. Когда уже в мозг поступает информация о прекращении погони, Томас не успевает затормозить и оступается, кубарем перелетая через возникшее на пустом месте препятствие.

      Он приземляется прямо в кучку сухой осенней листвы, что с хрустом тут же разлетается в разные стороны. Болезненная отдача в колено, которым парень прорыл рубцовую дорожку в земле, саднит, приводя Томаса в чувство. Далее приходит острая боль в бедре, а затем во всей пояснице, ведь он буквально пропахал собой серую почву. Парень лежит на животе, футболка с кофтой задрались, обнажая бледный, исцарапанный живот. Левая рука вытянута вперёд и крепко сжимает пластиковый предмет.

      Им же Сангстер и опирается, при попытке поднять корпус над землёй, что выходит крайне нелепо. Локтем помогает себе принять сидячее положение и шипит от резкого укола в левый бок. Опускает помутневший взгляд на живот, замечая пару параллельных друг другу кровоточащих царапин. Свободной рукой потирает ушибленное колено, на котором зияет сквозная джинсовая дыра, окаймлённая тёмно-синими ошмётками дранной ткани. Местами кожа содрана в кровь, открывая «живописный» видок на покрытое слоями грязи мясо.

      Парень сжимает губы в тонкую линию, опуская такую же грязную ладонь на рану и испускает жалобный стон, не в силах побороть накативший приступ боли. Ломит всё тело, Томас уже сомневается, что на нём осталось хотя бы одно живое место. Он одёргивает футболку вниз, а кофту вовсе снимает, игнорируя тупую резь в пояснице. Выворачивает ту наизнанку и обвязывает ею боевое ранение. Приходится стискивать зубы до скрипа в челюстях, чтобы стерпеть рвущийся наружу болезненный стон. Только сейчас, кажется, он замечает отсутствие ботинка на правой ноге. Окидывает тёмное пространство перед собой беглым взглядом. Секунда, две, три... Томас невольно задерживает дыхание, уставившись в одну точку в паре метров от себя.

      Косой, замшелый обрубок торчит из земли как ни в чём не бывало, а прямо под ним Томас замечает пропажу в виде старого, поношенного кроссовка из секонд-хенда. Не отрывая напряжённого взгляда от пня, парень подползает к предмету одежды, хватая его за шнурок и рывком притягивая к себе. И даже когда Сангстер впихивает покрытую листвой стопу в ботинок, то не отводит горящих ужасом глаз от «простого сучка».

      Рука с фонариком направляет мерцающий луч света на сей объект, а лицо Томаса будто спрашивает у пенька «не отрастил ли он, случаем, ноги?». Невозможно, что парень осознанно наяривает круги, возвращаясь в одно и то же место, словно проклятый. Он ведь последние десять минут шёл чётко прямо, скорее бежал, хотя потом и перестал особо различать дорогу. А когда в последний раз он вообще видел метку?

      «Блять», — отчаянно вырывается, не найдя логичного обоснования феномену. Который раз.

      Сангстер аккуратно встаёт на ноги, делая упор на ту, что недавно потеряла ботинок в неравном бою за жизнь своего хозяина. Медленно переносит вес на больную ногу, тут же чувствуя множественные покалывания в районе коленного сустава. Стоять можно, главное — удержать равновесие.

      Пристально наблюдая за неодушевлённым объектом, Томас приближается к нему, осторожно разглядывая растущие по бокам грибы. Он понимает: это тот же самый пень.

      «Либо его злобный брат-двойник», — вбрасывает очнувшееся после шока подсознание.

      Нагибается к обрубку, освещая чуть ли не каждый его сантиметр, вглядывается в незатейливые узоры, коими природа одарила все деревья без исключения.

      «Вот именно, это может быть другой пень, они все здесь на одно лицо», — пытается образумить его внутренний голос, на что Томас язвительно сообщает: «У деревьев нет лиц, умник».

      Упёрто светит в одну точку, будто ожидая, пока само дерево не начнёт с ним разговор, любезно отвечая на миллионы возникших вопросов. Самое страшное, что ни один предполагаемый ответ не поддаётся закону о связи рациональности с реальностью. О том, что всё возможно объяснить, не прибегая к субъективной мистике.

      Как же быстро рушится его карточный домик надежды на малейшую крупицу логики. Томас судорожно выдыхает морозный воздух, потирая переносицу трясущимися пальцами. Это место попросту играет с ним. Со своей едой.

      Парень обессилено плюхается на пень, роняя отяжелевшую голову на упёртые в колени руки. Холодные, пахнущие землёй и перегноем ладони, давят на опухшие глазницы, задевая кончик носа и вновь поднимаясь вверх, к золотистым локонам. Во тьме они оказываются ещё более жёлтыми, даже бронзовыми. Мерцание фонаря почти сходит на нет. А значит, совсем скоро он окунётся в кишащую демонами темноту ночи.

      «Не подведи...» — одержимо шепчет что-то в голове, переполненной мрачными мыслями. Если ему не суждено вернуться домой, то Томас хотя бы не допустит, чтобы его обезумевшее от одиночества тело стало закуской для каких-то чудищ. Следом за этим решением, уставший от пережитого ужаса разум, подкидывает соответствующую идею.

      Где-то неподалёку он видел арматуру, довольно острую и плотную, чтобы проколоть человеческую плоть насмерть. Прекратить мучения. Прекратить существование. Разомкнуть дьявольскую петлю. Только так, никак иначе.

      И тут раздаётся голос. А вслед за ним до слуха Томаса доходят едва различимые слова:

      «Обретший путь во тьме никогда не убоится зла».

      Сперва игнорирует, прокручивая в голове раз за разом одну и ту же мысль: разомкнуть петлю, прекратить мучения. Голос звучит ближе и громче. Слова те же.

      Не уверен, стоит ли подавать надежды, раз уже сдаётся. Раз уже думает о само... самоу… «Обретший путь, не убоится, обретший, чёрт подери!» — зажимает уши руками, прогоняет прочь: «Прочь! Я уже всё решил!».

      «Обретший путь во тьме никогда не убоится зла».

      Томас резко вскидывает голову в сторону звука, различая тёмную, вытянутую фигуру в нескольких шагах от себя.

      «Не убоится зла…» — повторяет нечто, прежде чем скрыться в тени деревьев. Как ни странно, голос явно принадлежит женщине, но не его поехавшей на религии мачехе. А кому-то намного ближе к сердцу. Не желающему Томасу смерти и страданий.

      «Бабушка?» — в пустоту произносит юноша, вспоминая интонацию и манеру речи недавно почившей любимой родственницы. Той, что после появления в жизни парня трудностей и зависимости от никотина, подарила щенка на годовщину смерти матери. От дурной привычки присутствие питомца не избавило, но значительно разукрасило его серые будни. Особенно сильно Лекси помогала переживать смерть бабушки, к которой даже собственный сын не соизволил явиться на похороны. Из действительно родных там были только Том и его Лекси.

      И сейчас в парне будто снова зажёгся огонёк надежды, заставляющий всё тело идти на зов, игнорируя периодическую резкую боль в пояснице и левой ноге. Он совершенно не думает, куда идёт и ради какой цели, даже не предполагает, что бабушка может оказаться хитрым ходом нечистых сил.

      Плевать. Томас устал думать, он полностью доверяет внутренним инстинктам. Его шаг становится устойчивее, брови решительно сходятся на переносице, а рука, до этого беспомощно дрожащая от любого постороннего звука, крепко, уверенно сжимает единственный источник мало-мальского света.

      Томас Сангстер идёт напролом. Он не даст себе сдаться. Как тогда не дал Дилану.

      Тридцать минут ровного хода сквозь плотный туман и густую лесную зелень, ведомый периодическим зовом призрака его бабули, приводят Томаса на знакомую тропинку. Хотя в этом чёртовом Аду каждые полметра локации похожи на предыдущие. В какой-то момент парень вновь начинает слышать тот самый загробный, зловещий шёпот существа из коридора. Даже несколько раз ловит краем глаза её расплывчатый силуэт среди широких стволов деревьев, продолжая при этом упорно прорываться через силы тьмы. В голове ни одной мысли, лишь чёткое биение сердца даёт знать Томасу, что он всё ещё жив и медленно, но верно приближается к своей цели.

      Вот чёрная, бесформенная тень зависает над землёй, прямо у старого, заросшего мхом дуба. Величественного, раскинувшего свою зелёную шапку высоко над головой Сангстера и закрывающего листвой ночное, безлунное небо. Он останавливается перевести дух, облокачиваясь покрытой синяками спиной на шершавую кору, слегка постанывает от режущей бок боли и подносит к глазам пластиковый, вытянутый предмет. Весь в каких-то пятнах и комках грязи, вперемешку с листьями, уже изрядно помятый, особенно в районе ручки. Даже защитное стекло чуть треснуто в самом центре, от чего свет рассеивается неравномерно и затем быстро тускнеет.

      Вот луч перед ним мигает, всего два раза, освятив маленькую полянку вокруг дуба. Томас сжимает губы в линию, с ужасом понимая, что за этим последует. Последняя короткая вспышка гаснет так же быстро, как и загорается. Всё утопает в кромешной тьме.

      Вначале парня одолевает дикое чувство тревоги, стремительно перерастая в острый приступ паники. Давление подскакивает так, что в ушах бьёт набатом. Бешеный пульс вкупе с лихорадочными, рваными движениями корпуса. Руки трясутся в попытке вернуть фонарь в прежнее рабочее состояние. Окружающий мир погружается в вязкую трясину безысходности, от чего в горле закипает ненависть к своей беспомощности.

      Томаса буквально шатает из стороны в сторону. В какой-то момент перед глазами всё меркнет, покрывается плотной, нефтяной плёнкой. Рука сжимается в кулак. Резкий звук, напоминающий рык обезумевшего зверя, сопровождается таким же оглушающим треском пластика. Томас швыряет неисправный прибор за спину. Тот отскакивает от древесины с глухим шлепком, приземляется в кучу пожелтевших листьев. Длинные пальцы тянутся к пшеничным прядям, зарываются по самые корни, с отчаянием вытягивают волосы к затылку, тем самым открывая слегка нахмуренный лоб Томаса. Тёмные, как душа этого леса, глаза уставлены куда-то под ноги и бесцельно мечутся меж земляных кочек и торчащих корней многолетнего дуба.

      Изо рта вырывается клубок морозного пара и лёгким дымом поднимается к кронам деревьев, затем испаряясь среди ночной мглы.

      «Что я наделал? Как мог оставить Дилана одного?».

      «Нам никогда не выбраться отсюда».

      Тут левая, больная нога задевает носком нечто, по плотности напоминающее леску или шнурок от ботинка. Томас собирается перенести вес на другое бедро, плавно переставляя пятку с выпуклой части корня дуба на серую почву, и чувствует, что движение чем-то затруднено. Сангстер опускает взгляд вниз, аккуратно тянет на себя стопу, найдя себе опору рукой. Дыхание перехватывает, когда парень видит причину его медлительности. Тонкий материал зацепился за кусок резины от подошвы, которая после неудачной пробежки лопнула в нескольких местах, давая возможность различным мелким камушкам и веткам забиваться внутрь, под стельку, и мешать нормальной ходьбе.

      До него внезапно доходит. Это та леска, которой похитители сестры О’Брайена удерживали Лекси перед её побегом. Томас поддевает пальцами верёвку, снимая её с кроссовка, полностью забывает про колющую боль в пояснице, нагибается и сощуривает глаза на импровизированном поводке. Поднимает взгляд чуть выше, скользя по бечёвке сомкнутыми указательным и большим пальцами к широкому кольцу в несколько рядов, что опоясывает столетнее дерево — последнее пристанище золотистого ретривера.

      Отшатывается, прихрамывая на левую ногу, с придыханием облегченно усмехается. Метка. Бирюзовый, но больше тускло-зелёный крест, коим обычно отмечают местонахождение сокровища на картах. Томас снова давит улыбку, самую искреннюю, на которую способен в своем положении. Сейчас главным сокровищем для него становится этот самый дуб.

      До сих пор не веря в своё счастье, он разворачивает корпус, устремляет хромой, но уверенный шаг в сторону дома, даже не думая оборачиваться.

      И вот уже виден яркий свет уличных фонарей, только Томаса устойчиво не покидает чувство тревоги. Чего-то неотвратимого. Он вроде идёт по тропинке обратно к дому, но не уверен, тот ли это дом. Может, он просто застрял в чёртовой петле. «Нет, нужно верить в лучшее. Как Дилан».

      Томас начинает различать тени домов под палящим осенним солнцем. Кажется, над ухом уже щебечут птицы.

      «Так. Стоп. Птицы и солнце... ночью?» — Томас и сам останавливается, прислушиваясь к внутреннему голосу. Брови сходятся на переносице, образуя мелкие волны морщинок. Сангстер приглядывается, чуть ступив вперёд. Только сейчас он понимает, что стоит у самого указателя, слегка переступив примятую к земле проволоку от преграждения.

      «Но это невозможно, я же, я…» — он оглядывается назад через плечо, замечая колоссальную разницу между происходящим в лесу и за его пределами.

      Настороженно переходит границу «миров», не уводя глаз от пустой тропинки, ведущей в самую чащу злополучного леса. Пятится, чуть ли не завалившись на спину, задирает голову к небу и щурится из-за ярко слепящих лучей. Как оно сейчас может быть в зените, если минуту назад небосвод был затянут чёрным безлунным полотном?

      Томас срывается с места, прихрамывая, уносит ноги с проклятой опушки, буквально чувствуя затылком, что слежка за ним не прекращается и здесь.

      «А в этом здесь безопасно вообще?» — интересуется проснувшийся, рационально мыслящий Томас. Глупо вообще вспоминать о хладнокровной версии Сангстера, когда тут творится полная бесовщина.

      Кое-как, с горем и болью пополам, Томас взбирается на холм, упорно игнорируя ноющие бока и разбитое в мясо колено. Первые минуты он даже не думает сомневаться в том, что это тот Веспер Холт, и с нескрываемой радостью сияющих глаз, спускается к коттеджу соседа.

      Последний раз оглядывается на протоптанную дорожку, исчезающую в туманной завесе проклятой чащи. Где-то далеко, на соседней улице, ревёт газонокосилка. Томас стоит прямо у белоснежной, потёртой от старости калитки, спиной к своему дому. Не хочет оборачиваться, ведь тогда сразу посмотрит в окна. Всегда пустые и чёрные, как в безликом отражении города.

      Протягивает руку в щель между кольями дверцы и заборчиком, нащупывает задвижку, как это делал Дилан, подцепляет пальцем и резко тянет вправо. Тихий скрип отъезжающей в сторону дверцы заставляет тело непроизвольно вздрогнуть. Качели, покачивающиеся на прохладном и порывистом ветру, покрытый толстым слоем пыли гриль, плетёная садовая мебель — всё это мирно греется под лучами дневного солнца. Такое реальное, живое.

      Томас касается полупрозрачной двери, оставляя отпечаток своей ладони, что постепенно исчезает на гладкой поверхности. Свет у них не горит, но за счёт таких вот стеклянных панелей до потолка, в комнаты проникает большое количество естественного освещения. Как раз благодаря ему Томас уверяется, что помещение пустовало с самого их ухода. Дверь всё так же поддаётся лёгкому движению руки, а на столе прямо напротив дивана по-прежнему кем-то забыта тарелка.

      Войти внутрь он не решается. Раз уж родители до сих пор не вернулись, умнее будет подождать их у себя дома, а не вламываться в чужую собственность, как последний воришка, кем его повсеместно и считают. И это ещё хорошо, что у О’Брайенов нет системы видеонаблюдения, тогда бы точно по всем статьям нагнули.

      «Тут как посмотреть, Томми», — с упрёком докладывает внутреннее «Я». И вправду, если подумать, были бы камеры, то не пришлось бы переться в чёртов лес и строить страшные теории относительно пропажи девочки. Нет, ну, возможно, следствие могло завести полицию в лес, вот только уже с концами…

      Удивительно, как Томас умудрился выбраться живым и практически невредимым. Это место явно не желало его отпускать. Но отпустило. Причём слишком просто.

      Ноги неохотно приводят его к калитке уже своей дедовской хибарки, руки так же вяло опускаются на проржавевшую щеколду. Опухшие, красные глаза гуляют по заросшему травой и сорняками двору, замирая на жёлтом сооружении вплотную к дому.

      Тяжёлый выдох сопровождается тихими шагами по направлению к будке Лекси. Сам, до конца не осознавая своих действий, кладёт потную и липкую от скопившейся грязи ладонь на скат крыши. Прикусывает нижнюю губу зубами, почти до боли.

      Затем молча отходит к задней двойной двери, рывком распахивает сначала одну, а затем толкает рукой вторую. Останавливается. Если раньше он вихрем пролетал расстояние от кухни до комнаты, даже не осматриваясь по сторонам, то сейчас буквально сканирует взглядом каждый тёмный угол, каждый стул или стол. Ничего.

      Аккуратно пересекает коридор, постоянно вертя головой туда-сюда, особенно сильно ускоряется, когда на глаза попадается та самая дверь в другую часть дома. Открытая настежь.

      Тут же даёт дёру в комнату, захлопывая за собой дверь и прислоняясь к ней ухом в попытке услышать любые признаки жизни. Тихо. Сердце невольно пропускает удар, а может, два. Он, кажется, задерживает дыхание, пока из-за спины не доносится разборчивое: «Кхм-кхм».

      Подпрыгивает на месте, мотнув головой назад и встретившись с весьма озадаченной поведением бойфренда Энди Галлагер. Девушка по-хозяйски располагается на незастеленной кровати, покручивая в руке дешёвенький смартфон, а в глазах отражается явное недовольство. Томас облегчённо выдыхает, ведь её присутствие доказывает реальность всего происходящего и подтверждает главный факт — Томасу удалось.

      — Ничего не хочешь объяснить? — щурит зеленовато-карие глаза, чуть приподнявшись с насиженного места, осматривает его сверху вниз. — Боже, что с тобой произошло?

      Парень прикусывает нижнюю губу, уводя взгляд на плакат «Linkin Park», уже частично отошедший от стены. Энди хмурит лоб, когда замечает багряное пятно в районе колена и открывает рот в немом шоке. В доли секунды она оказывается рядом с Сангстером, который то ли намеренно игнорирует её, уходя в глубокие раздумия. То ли с ним случилось что-то по-настоящему серьёзное, оставившее след на психике Томаса. Таким Энди уже приходилось его видеть, но сейчас девушка решает довериться настойчивому предчувствию беды, а не поддаться старой, идиотской привычке — оставить Томаса одного, как он всегда просит. Галлагер аккуратно касается его щеки тёплой, бархатной ладонью, слегка привстаёт на носочки, ведь юноша на добрую голову выше неё.

      — Расскажи мне всё, — тихо произносит, боясь отпугнуть парня от себя.

      Но Томас не боится. Он вдруг теряет всю свою решительность и забывает данное себе и Дилану обещание. Что вернётся, не бросит парня одного.

      Хочет забыть каждую минуту, проведённую в том кошмарном месте, каждый посторонний звук, угрожающий анафемский шёпот и зубовный могильный скрежет. Он будто бы побывал в Аду.

      Не станет, нет, иначе потеряет рассудок.

      — Том, ты меня пугаешь.

      Ледяное безмолвие и стеклянный взгляд. Походит на жуткую ростовую куклу из воска, которых так страшился в детстве, когда ещё живая мать водила сына в музеи. Энди дёргает его за руку, отчего Томас пошатывается, резко перенося вес на больную ногу. От резкой боли темнеет в глазах, вызывая у Сангстера лёгкий приступ паники после нахлынувших воспоминаний, где он стоит в лесу совершенно один. Погружённый во мрак ночи.

      Когда боль отступает, парень переводит пустой взгляд на Энди, что продолжает крепко сжимать его руку. Её полные волнения глаза говорят сами за себя.

      «Ты же не собираешься втягивать её в это?»

      А кто, если не Галлагер, услышит и поможет принять решение? Кто, если не любимый человек, заставит его вернуть былое хладнокровие, свежесть мыслей?

      «Должен попытаться, иного пути нет».

      Томас зажёвывает губу, прокусывая её до крови. Ладонь Энди в его руке постепенно выскальзывает из хватки.

      — Томас, чёрт тебя подери! — крик девушки слишком внезапно выводит парня из своеобразного транса, что тот первое время не может вспомнить прошлые пять минут.

      Внезапная, искусственная усмешка, полная внутренней боли, несравнимой с внешними ранами — всё, чего удостаивается Энди. Мир вокруг становится таким серым, похожим на кадры нуарного детектива из семидесятых. Что-то или кто-то вновь тянет его за руку вниз, произнося при этом:

      — Прошу тебя, вернись ко мне.

      Сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе и вернуть нас домой…

      Какой же глупец, зря обнадёживший, давший поверить в себя, изображая хладнокровного, ясно мыслящего человека. В груди у которого бушует буря из противоречивых эмоций, а в голове до сих пор клацает зубами нечто, в приступе зловещего хохота.

      Хватит.

      Томас стремительно пересекает комнату, достигая прикроватной тумбы, рывком выдирает ящик из мебели, что с грохотом приземляется на паркет. Энди растерянно наблюдает за его действиями и, уже с опаской, осторожно приближается к парню, сбивая ровное дыхание. Её взгляд падает на содержимое ящичка, и тогда любая тревога относительно здравомыслия юноши испаряется. Сангстер испускает болезненный вздох, наклоняясь над баночкой спирта и скудным мотком бинта, что, по его памяти, отживают век среди прочего хлама. Понимает, что не сможет дотянуться, настолько сильная резь пронзает его поясницу. Поднимает слегка влажные карие глаза на девушку, что встревоженно следит за каждым его движением.

      — Помоги, — хриплый и слабый голос едва доносится до слуха Энди, — пожалуйста.

      — Да, — с некой неуверенностью, но больше неловкостью, повторяет, — да, сейчас.

      Сам парень обессиленно опускается на кровать, при этом закусив губу от резкого разряда боли в районе бедренной кости. Медленно вытягивает пострадавшую конечность вперёд, пока Энди переворачивает содержимое ящика, наконец вынимая на свет божий рулончик марли и склянку, уже наполовину опустошённую.

      Столько мыслей, вопросов: что с ним случилось, почему он не реагирует на Энди, каким образом получил ранения? Вся её потерянность отражается не только в карамельных глазах, но и в натянутом от напряжения, словно струна, теле. Она опускается рядом с бойфрендом на колени, смачивая марлю дезинфицирующим средством; руки слегка подрагивают. Томас стискивает зубы, неторопливо подворачивая штанину, предварительно сняв с неё кровавую тряпку — некогда любимую рубашку.

      — Давай.

      Энди поджимает тонкие губы, сводя брови к переносице, и прижимает смоченную марлю к разбитой вдребезги коленке. Девушка испуганно подпрыгивает, отползая назад, когда Томас резко дёргает ногу на себя, сгибая её в суставе, и от этого ещё громче сипит, почти срываясь на крик. Из зажмуренных глаз брызжут слёзы, а рука рефлекторно тянется к ранению, забывая, что такие действия приводят к большей боли.

      И Галлагер бьёт его по запястью, хватая ногу за голень и прижимая её стопой к полу. Только Томас знает о такой странной способности девушки внезапно менять настрой. Обычно это его даже раздражает, но сейчас он готов стерпеть любое поведение Энди, лишь бы та ему помогала.

      — Не дёргайся, там просто царапина, — ложь, откровенная и бесстыдная, в которую парень верит против своей воли. — Нужно промыть её, одного спирта недостаточно.

      Томас хочет спорить, протестовать и сопротивляться, но знает, что Энди права. В больницу он ни за что не пойдёт: там работает Долорес. А подыхать от заражения крови — не самая лучшая перспектива.

      — Снимай футболку. Я пока найду, чем рану перевязать, — на этих словах она поднимается с места, подходя к шкафу возле входной двери.

      Томас восхищённо смотрит ей вслед. Энди всегда была сильнее. Сообразительнее. Прагматичнее в чём-то. Именно она заразила его вечным позитивом, научила смотреть на вещи реально, не поддаваться агрессии, а уметь терпеть, пережидать. Рядом с ней Тому не нужно постоянно носить маску саркастичного Кая, складывающего из осколков льда слово «вечность», чтобы освободиться и стать «самому себе хозяином». Перестать беспокоиться о тех, для кого он давно перестал иметь значение.

      Сангстер послушно стягивает с себя пропитанную потом и грязью футболку, скидывая её в сторону. Опирается широкой, аристократично мраморной ладонью на железное изголовье, охватывая его такими же изящными пальцами — единственная особенность, передавшаяся ему от усопшей матери, помимо пшеничных, фактически платиновых волос и природной худощавости.

      Энди продолжает рыться в шкафчиках, не оборачиваясь на полуголого парня, что медленно перебирается на одной ноге к двери. Наконец она находит среди старого шмотья подходящую бесцветную ткань, уже порядком изношенную и застиранную. Разворачивая её, Энди понимает, что собирается разорвать очередную серую футболку парня, коих у того пять штук в наличии. И все такие же однотипные, ничем не выдающиеся.

      — Эту можно, я её давно не ношу, — раздаётся за спиной. Галлагер оглядывается через плечо, сразу же скользя взглядом по бледному, поджарому торсу и выпирающим ключицам, ярко контрастирующим с острыми скулами.

      А затем её без того оленьи глаза оторопело распахиваются, тонкие линии бровей выгибаются дугой, обозначая искреннее беспокойство девушки. Томас, удивлённый её странной реакцией, прослеживает за взглядом и сам выпадает в осадок.

      — Боже мой, Томас… — собирается что-то сказать, но вместо этого продолжает стоять с открытым ртом, наблюдая, как парень бережно ощупывает пальцами чувствительный участок кожи.

      — Я знаю, — удручённо хмыкает под нос, рассматривая синеватое пятно на правом боку, — скверно выгляжу.

      Трудно представить, чем же таким травмоопасным занимался парень весь день. Энди крайне удивлена спокойствием Сангстера. Он же весь в синяках, будто того сначала хорошенько избили, а затем проволокли по асфальту, где он и получил своё боевое ранение.

      Томас по-змеиному шипит, когда случайно задевает глубокий порез на предплечье. «И это ещё хорошо отделался».

      — Том, — взывает к нему Энди, поднимая зеленовато-карие глаза, полные непонимания и искреннего смятения, — ты же понимаешь, что придётся как-то это мне объяснить?

      Естественно, понимает, и от этого легче не становится. Коротко кивает белокурой головой, проходясь языком по верхнему ряду зубов и прикусывает щёку.

      А что, если он не скажет, если забудет… Придумает что-нибудь, наверняка глупое и неправдоподобное. Но не станет возвращаться. Нет, нет, Томас.

      — Томас! Ты вообще слышишь меня? — Энди мрачнеет, понимая, что парень снова уходит в себя. — Пойдём, я помогу.

      В ответ молча покачивает светлой макушкой, сжимая губы в тонкую полосу. Девушка подходит сбоку, перекидывает его руку себе через плечо, помогая медленно перенести вес. Резкий разряд по всей пояснице. Томас скалит зубы, но терпит. Энди даёт ему время привыкнуть, перевести дух и собраться с силами.

      Он жмурится, ощущая дикую жгучую боль под рёбрами, не такую сильную, как в коленной чашечке, но всё же приносящую неудобства в движении. Таким медленным, размеренным ходом, прихрамывая на больную ногу, они добираются до синеватой, облезлой двери в коридор.

      Хорошо, что родители уже на работе, меньше хлопот и нервотрёпки. Иначе бы Энди не сидела у него на кровати. Долорес никогда не пускает гостей в Их дом.

      На пороге в другую часть дома Томас начинает неосознанно сопротивляться, фактически наваливаясь на свою девушку. Его тяжёлый, хмурый взгляд устремляется в тёмный дальний угол. Пробивающийся через жалюзи слабый свет падает на алтарь, восковую свечу и раскрытый молитвенник. Странно, что мачеха не убрала его в шкафчик.

      Энди хмурится, заглядывая бойфренду в отрешённое, в то же время беспокойное лицо. Сглатывает скопившуюся во рту жидкость, увлажняя стенки горла. До ванны осталось пару шагов. Она совсем рядом, напротив гостиной.

      Что-то буквально заставляет парня посмотреть в конец коридора, на открытую дверь в покои мачехи. Прислушивается к тишине на фоне своих шагов, силясь услышать любой посторонний звук. Или жуткий смех.

      Каждый сверчок… Знай свой шесток.

      — Вот и пришли, — на выдохе сообщает Галлагер, вырывая парня из кошмарных воспоминаний.

      Обращая на неё внимание, Томас встречается с размытым отражением в зеркале, висящем за спиной девушки. Гладкая поверхность позволяет ему рассмотреть себя с ног до головы в том ужасном состоянии, в котором пребывает последние часы. Долгие, мучительно тянущиеся часы.

      Тик… Так.

      Тощий, совсем бледный, как сыр, — откуда в нём только берётся вся сила? Энди помогает парню найти опору, прежде чем тот самостоятельно переступит порог ванной комнаты. Томас бездумно убирает руку с предплечья девушки, другой мягко толкая дверь вперёд.

      Затемнённая ванная комната встречает его ледяным безмолвием. Раздаётся щелчок выключателя, и Энди отходит в сторону, давая пройти парню. Белый, скорее грязно-серый кафель, плитки уложены в шахматном порядке и чередуются с чёрными, более выцветшими и уже почти зелёными квадратами. Полиэстровая шторка, полупрозрачная, фактически бесцветная, колышется от лёгкого сквозняка, проникающего через неплотно закрытое окно. Томас проводит взглядом по знакомым и таким приевшимся мелочам, вроде длинных прядей волос на раковине или опрокинутого, уже почти пустого шампуня.

      — Подожду тебя за дверью, — говорит Энди таким слабым, усталым голосом, что Томас думает, будто такая медлительность её раздражает. — Если что понадобится, зови.

      Короткий кивок и скупая улыбка. Том прикрывает дверь и сдавленно хрипит, случайно оперевшись на больную ногу, когда пытается перелезть через бортик ванны. Но всё же встаёт ровно, держит равновесие, для перестраховки уперевшись рукой в холодную, кафельную стену.

      Почти десять с лишним минут он стоит под косыми струями воды, без единого движения, зажмурив до появления размытых кругов глубокие карие глаза. Внутри всё кричит, лёгкие будто раздирает кислотой, а под кожей натягиваются вены. Кажется, что это вовсе не пар исходит от парня, когда тот резко выкручивает кран на горячую воду, а дым ментоловых сигарет. Хотя он не курил уже сутки.

      Бросил, предал, лжец, л ж е ц!

      Так надеялся, не говорил прямо, но это было видно по глазам. Глазам цвета каштана. Том видит этот взгляд и сейчас: хмурый, задумчивый, опущенный куда-то вниз и излучающий нечто совершенно особенное, не поддающееся объяснению. Это то, что придаёт Сангстеру силу, уверенность в каждом действии парня, даже самом опрометчивом. Риск, который разжигает в груди не просто фитилёк надежды, а целое кострище, достающее своими алыми языками до горла. Оно же и опаляет кости, оставляя лишь пепел, давит гигантским комом, заставляя сжимать кулаки до хруста костяшек, до терпкого привкуса боли на поджатых губах.

      «Ты ушёл, Томас, и даже не обернулся. Оставил меня умирать в одиночестве».

      Кажется, ещё чуть-чуть, и рухнет кирпичная стена, так бережно выстроенная им за многие годы консультаций у психолога, да и без помощи Энди не обошлось. Развалится, точно прогнивший фундамент старого здания.

      И когда в уголках глаз начинает упрямо щипать, а дыхание срывается на такой же отчаянный всхлип, за дверью раздаётся звонкий женский голос:

      — Эй? Ты в порядке?

      Поднимает отяжелевшую от мрачных мыслей голову, встряхивая пшеничными прядями, мягко прикусывает нижнюю губу, затем сжимая их в тонкую полосу. Всё тело ломит, хоть он и придерживается позиции постоянного игнора подобных резких импульсов.

      — …Да, — какое наглое притворство, — всё нормально.

      Языком проходит по верхнему ряду белых зубов, наконец осматривая кровавую лужу под своими ногами, что неспешно утекает в слив. Подушечками пальцев касается пореза на предплечье, затем спускаясь к уже багровому синяку. Почти не чувствует боли.

      На душе мерзко.

      — Слушай, Том, — издалека начинает Энди, а парень понимает, к чему вскоре придёт это отступление. — Я не знаю, что случилось с тобой, наверное, даже не хочу пока знать. Но твоё странное поведение и эти ушибы... Это ненормально, — Томас выдыхает столб горячего пара, ведь понятия не имеет как объяснить то, что сам до конца принять не в состоянии. Да и нужно ли.

      Он крутит колёсико крана, перекрывая поток воды. Слышит скрип половиц, когда Энди топчется на месте.

      — И мне это ужасно не нравится, — почти видит, как её миловидное лицо кривится, выдавая противоречивые эмоции. — Но оставлять так, как есть, тоже не вариант.

      Уголки губ дёргаются в глупой усмешке. Конечно, она добьётся истины, это же, мать её, Энди Галлагер. Девушка, мечтающая стать частным детективом.

      — Что ты предлагаешь? — спустя минуту возни парень выглядывает из-за приоткрытой двери, замечая, как Энди невольно скользит взглядом по мокрому торсу и обмотанным полотенцем бёдрам.

      — Тебе нужно отдохнуть. Может, отоспаться пару часов, и тогда…

      — Нет, — резко прерывает её Том, отчего девушка вздрагивает, хмуря брови в растерянности. — Извини, просто мне нельзя, я не могу… Чёрт.

      Парень опускает карие глаза под ноги, сжимая деревянный косяк в кулаке. Вспоминает тёмные ветви; морозный ветер, дующий в спину; мелькающие тени в свете фонаря. И Дилана: его дрожащие плечи, но такой уверенный взгляд. Кажется, именно сейчас настаёт момент, когда Тому необходимо выбрать, во что он верит.

      «Ты понимаешь, что мои действия не обречены на успех, и я не могу заверить тебя в том, что стопроцентно найду выход?»

      Энди пытается заглянуть в его мрачное, слегка бледное лицо, и тянет руку к плечу, таким образом, вероятно, обращая на себя внимание. Томас вытягивается струной; в воздухе виснет напряжение, шею обтягивают сине-зелёные вены.

      «В таком случае я буду ждать тебя здесь».

      Дилан тогда даже не сомневался, что его напарник найдёт выход из ситуации. Что он… «Сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе и вернуть нас домой».

      — Почему, Томас? — Энди смотрит на него с искренним непониманием.

      Сангстер мотает головой, прикусывая тонкие, меловые губы. Действительно, Том, почему? Почему ты так твёрдо сказал эти заветные слова человеку, которого впоследствии спокойно бросил?

      Ещё нет. Не бросил.

      Но хотел, и до сих пор не может побороть навязчивое желание оставить соседа в прошлом. В том ужасном, голодном месте, откуда чудом унёс ноги. Что-то не даёт.

      — Я дал обещание, — почти сходит на шёпот, и Энди приходится напрячь слух. — Нельзя медлить. Потом будет поздно.

      — То есть «поздно»? Обещание? Кому?

      На лбу появляются две маленькие морщинки возле переносицы. Девушка помогает парню покинуть ванную комнату, подставив ему своё плечо, на которое Томас благополучно опирается. Его губы кривятся в слабой усмешке.

      — Дилану, твоему старому знакомому, — на выдохе цедит сквозь сжатые зубы, наблюдая, как стремительно меняется выражение лица Энди.

      — Ты сейчас серьёзно? — то ли с напускным недовольством, то ли с нескрываемой тревогой выдаёт она, толкая свободной рукой дверь на кухню. — Вот так новость, блять, а ты раньше сказать не мог? Лия О’Брайен обзвонила полгорода в поисках сына и дочери. И ты только сейчас говоришь, что…

      — Их уже ищут? — заинтересованно хрипит Томас, чувствуя разряд боли в районе поясницы. Он думал, что родители Дилана спохватятся чуть раньше, но, видимо, карты сложились иначе.

      Энди хмурится ещё пуще, доводит парня до кровати, затем отходит к стене, облокачиваясь на неё и скрещивая руки на груди.

      — Ну, не то чтобы прям ищут, про полгорода я слегка приукрасила. Просто его родителей задержали на собрании из-за внештатной ситуации с клиентом и, по каким-то причинам, они не смогли дозвониться до Дилана и Джессики, — с каждым словом её переносица пополняется небольшими складочками, выдавая крайнее замешательство девушки. — К чему твоё «уже ищут» я совершенно не понимаю.

      Сангстер невинно пожимает плечами, стягивая со стула чистое бельё. Энди быстро отворачивается к плакату неизвестной ей металл-группы на стене. Сложить в уме два и два ей несложно, общее затруднение вызывает странное, непостоянное поведение бойфренда.

      — Тебе и не нужно, Энди, — сдавленно проговаривает Томас, задирая до колена штанину спортивных брюк. — Я сам всё объясню.

      Сангстер косится на свою девушку, натягивая на мокрое тело свежую футболку. Если уж он решает говорить всю правду, то прямо сейчас, чтобы не терять драгоценное время.

      — Можешь обернуться, — проводит языком по верхнему ряду зубов, ощущая лёгкий металлический привкус крови с изодранных губ.

      Галлагер присаживается рядом. Она уже менее напряжена, прямой взгляд жаждет больше подробностей. Томас готов предоставить ей ответы на все вопросы, которые задавал себе, будучи тем старым Томасом, слепо играющим в детективов с напарником-соседом. Пока не ведающим о коварном «зазеркалье».

      — Сперва скажи, кому ещё звонила Лия О’Брайен, — к счастью Энди, он возвращает себе былую холодность голоса, а значит, и собранность мыслей.

      — Только нам, Флетчерам и Майлзам, хоть я и предупреждала Лию, что мы давно не общаемся с близнецами, как и с самим Диланом, — в уточнении нет необходимости, эти факты давно известны Томасу. — Она не очень-то внимательна к деталям.

      В отличие от Энди Галлагер, которая согласна на любую авантюру, лишь бы докопаться до правды. Даже пренебрегает собственными принципами, особенно когда дело приобретает личный характер, как сейчас.

      Это касается Дилана. А значит, и её. Лучшие друзья бывшими не бывают, как однажды она выразилась.

      «Потому что вы можете поссориться из-за ерунды, переехать в разные города, потерять общие интересы, но одно останется неизменным».

      Память. Тот улыбчивый, всегда лохматый и энергичный парнишка с россыпью родинок на щеке никогда не станет туманным воспоминанием из прошлого. Как и совместные весёлые деньки никогда не потеряют ценность в глазах Галлагер.

      — Должен признаться, что не уверен в том, что сейчас делаю, — сбивает её с мысли Томас. — Насколько мои слова будут правильными, ведь я точно знаю, что не готов признать всё то дерьмо, через которое прошёл ночью. Мы прошли, — судорожно выдыхает, взъерошивая копну светлых волос. — А значит, я не смогу убедить тебя хоть в чём-то, — срывается на короткий смешок. — Что, например, не поехал крышей из-за панических атак или одиночества в лесу. Я… я даже не верю, что Дилан был со мной и мне это не привиделось в тяжёлом бреду. Мне сложно различить реальность и мои фантазии, Энди, — поднимает на неё абсолютно растерянный взгляд. — Я… я боюсь снова возвращаться туда, потому что могу уже не вернуться, но Дилан, он там совсем один…

      Она слушала его и слушала, пока в какой-то момент Томас не начал рассказ с самого начала. С того момента, когда не увидел любимого питомца на привязи и пошёл к забору соседей, чтобы рассмотреть прилегающие к дому участки на наличие собачьих следов. Подробно описал встречу с давним другом Энди, расставляя акценты на его манере речи, походке и жестах. Он даже не поленился воспроизвести в памяти примерный диалог с парнем, всё время нервно потирая ладони, сжатые в два крепких потных кулака, и проводя языком по верхнему ряду зубов.

      Девушка молчала, переводя тяжёлый взгляд с профиля Сангстера на его дёргающуюся правую ногу. Когда Томас приблизился к моменту, где парни вошли в Серый Лес, колебание участилось.

      Она смотрела на него не отводя глаз. Хотя столько раз хотелось вскочить с места и обвинить его в откровенной лжи, зарядив при этом смачную пощёчину.

      Так ведь не бывает. Дети не могут настолько бессердечно поступить с невинным животным ради глупого эксперимента. Особенно Джесси, эта милая девочка с беличьими пухлыми щёчками и звонким, счастливым смехом, не способна на такую жестокость. По крайней мере, Энди так считала до этого момента. Возразить доводам Тома она не решилась, так как, судя по его рассказу и найденным уликам, причастность Джесси была очевидна, как и виновность её друзей в совершённом.

      Но вот то, что последовало дальше, заставило Энди до последнего слова сидеть неподвижно, беспокойно стискивать краюшек кровати в ладонях, периодически сбивая дыхание.

      «Не может быть. Нет. Какая-то идиотская шутка, чушь собачья», — всё что угодно, но не реальный мир, существующий в нескольких милях от твоего дома. Скрытый за желтеющей листвой настоящий Ад. Где обитают твои личные демоны.

      Томас говорил и говорил, сердцебиение учащалось, его глаза тупо прожигали одну точку в полу. Девушка сидела рядом и еле дышала, боясь совершить лишнее движение и вызвать… Что? Она даже не понимала, чего конкретно опасалась. Внезапно ополоумевшего Томаса или нечто, преследующее его по пятам. До самого дома, где они совершенно одни. В том самом месте.

      Определённо не верит. Но продолжает сидеть рядом. Она ведь должна сохранять ясность ума. Должна быть рациональна, пытаться находить во всём логичное объяснение. Как говорила Томасу.

      Тогда почему он так реалистично описывает то нечто, с которым пришлось столкнуться в собственном доме? Почему его поведение такое убедительное, а некоторые факты неопровержимы?

      «Ведь монстров с большими кукольными глазами не существует? Как и призраков покойных родственников, и голодных чудищ в лесных чащах. Не бывает, он всё выдумал, он…»

      Такое невозможно придумать, даже человеку с самой развитой, невероятной фантазией подобное не под силу. А уж Томасу тем более. Слишком жутко. Слишком реально.

      Спустя час рассказа, уже подходя к заключительной части, девушка видит, как плечи Томаса резко вздымаются и опускаются. Руки начинают дрожать, постепенно заражая этим всё тело. Энди понимает, что её парень не соврал и всё было на самом деле так, насколько невероятным может показаться.

      Тяжело верить, полностью отрекаясь от всех убеждений, строгих правил, коим придерживалась многие годы. А ещё тяжелей наконец поднимать практически свинцовую ладонь, опуская её рядом с трясущейся рукой Томаса, затем переплетать холодные как лёд, дубовые пальцы, скрепляя их в замок.

      Когда он замолкает, Энди пододвигается к нему ближе, осторожно опускает голову на плечо парню, ощущая, как медленно, нехотя уходит дрожь. Стальная до этого спина сгибается, позволяя Томасу наклонить корпус чуть вперёд, уткнувшись носом в замок из рук. Он закрывает глаза.

      — Мы что-нибудь придумаем, Томас, — сама не верит, что говорит это. — Не время унывать! Ты сказал, Дилан там один, среди этих тварей. Нужно составить план.

      Сангстер устало пускает смешок прямо в ладонь Энди. Как всегда, ищет логичные пути решения проблемы. Упрямая Галлагер.

      — Ну жги, Холмс.

***

      Центральная библиотека Веспер Холт всегда собирает большие компании книголюбов, которые устраиваются за самыми широкими столами, развалившись на мягком диване. Не самое популярное место: посещаемость в год редко превышает пару сотен человек, но тут всегда можно встретить толпы школьников или студентов в последние летние дни. Иногда их бывает настолько много, что местная библиотекарша Лара Шаффер не успевает записывать посетителей в свой журнал, за что после смены часто слышит недовольные возгласы от начальства. И это несмотря на то, что обычно женщина работает в коллективе с молодыми стажёрами. К тому же штрафы весьма затрудняют её финансовое положение, а ведь женщине ещё внуков кормить.

      Как бы то ни было, именно этот день стал некой точкой в «книжном-летнем сезоне» Веспер Холта. Лара по своей привычке сидела на излюбленном кресле, местами значительно потёртом и источающем неприятный запах старости. Шаффер было уже за шестьдесят. Она листала какой-то молодёжный журнал, изредка сощуривая голубые глаза на мелких строчках и кривясь в лице, подолгу рассматривая фигуристых моделей в нижнем белье от Victoria's Secret.

      По помещению гулял лёгкий осенний ветерок, заставивший Лару поёжиться на месте, кидая косой взгляд на дальний стол, частично скрытый за «бумажными» стеллажами. Голубые глаза, ещё не растерявшие былой зоркости, но покрытые едва заметной туманной плёнкой, опустились в журнальный лист, где было отмечено лишь два имени.

      Энди Галлагер. Томас Сангстер.

      Том поднимает голову, упираясь взглядом в пустое сиденье кресла, где минуту назад отдыхала библиотекарша. Ей явно не понравился список книг, который они с Энди кропотливо изучают на протяжении двух часов. Отмазка в стиле «нам задали исследовательский проект по истории города» прокатила с небольшой натяжкой. Если бы не убедительная уверенность Галлагер, то женщина в жизни не поверила бы, что два подростка вдруг заинтересовались криминальной стороной Веспер Холта.

      Тем, о чём не принято вспоминать.

      Книги, журналы, газетные вырезки, которые она им выдала, содержали провокационные статьи и не предоставлялись в доступном виде без основательных объяснений. Однако Шаффер не придала этим бумажкам большого значения, так как не разбиралась в политической стороне прошлого, что сыграло ребятам на руку. Но проблему может вызвать их запись в журнале и название секции, где библиотекарша указала детям на стеллаж с необходимым материалом.

      Библиотека имеет старую систему набора книг, хотя правительство не раз обговаривало тему введения электронных читательских билетов, компьютерных столов с каталогами и регистраций, как в большинстве развитых городов.

      Энди понимает, что если кто-то из администрации начнёт интересоваться посещаемостью библиотеки, Лара расскажет им о двух подростках, сидящих во «взрослой секции». Тогда женщина займётся поиском карточки, где указывается информация о читателе. Вряд ли она зайдёт дальше и станет обзванивать родителей Энди, так как девушке нет восемнадцати, в отличие от Тома. Она несовершеннолетняя, а значит, ей доступ к некоторым книгам ограничен. Но опасность раскрытия всё же есть, хоть она и невелика.

      Риск нажить себе проблемы всегда есть, даже из такой, казалось бы, фигни.

      — Что-нибудь нашла?

      Энди слабо покачивает головой, с хлопком закрывая очередной том криминологии. По её лицу можно догадаться, что дела идут не очень.

      — Ни-хе-ра, — растягивает по слогам Галлагер, — тут только сведения о самых загадочных происшествиях за всю историю города. А таких по пальцем пересчитать. По нашему случаю никаких совпадений.

      Томас отчаянно утыкается носом в пыльный разворот книги и тяжело выдыхает. Время на часах 15:34.

      — Ты вообще уверен, что дело в самом лесе? Может, вы заблудились и набрели на грибную полянку? — её попытка пошутить не вызывает у Сангстера даже намёка на усмешку. Тот лишь глухо хмыкает, не поднимая светлой головы.

      — Давай просто решим уже, что делать, — наконец глядит исподлобья, накрывая холодные щёки руками, — лично я понятия не имею.

      И тогда девушка начинает делать то, что умеет лучше всего — отсеивать факты, пока не доберётся до нужного спускового крючка. Этим она научила и Томаса, когда рассказывала о любимой профессии. Благодаря этому Том не растерялся в, казалось бы, стрессовый момент. Она прикусывает ноготь на указательном пальце правой руки, раскрывая перед собой потрёпанный журнал из девяностых.

      — Ладно. Давай посмотрим, что нам доступно…

      Томас приподнимается на локте, обращая своё внимание на девушку напротив.

      — К родителям мы не пойдём. Хотя бы не сразу, пока не удостоверимся, что без их помощи не обойтись, — Сангстер и не думает спорить. — Даже если попытаемся, нам сначала припишут наркотическое опьянение, а потом уже арестуют по обвинению в убийстве или похищении, смотря что будет правдоподобней. И это при условии, что Томасу не причудились предыдущие сутки, в чём даже сейчас Энди глубоко сомневается.

      Где-то вдалеке слышится цокот каблуков о кафельное покрытие библиотеки. Лара Шаффер внимательно изучает затылки своих читателей.

      — В полицию тоже не спеши идти, они всегда на стороне взрослых, нас даже слушать не станут с такими заявлениями.

      — Энди, я не круглый дебил, чтобы переться сразу в ментовку, где более известен как местный наркоша и торговец травки, — самоироничная ухмылка скрывает за собой полную неприязнь к своим же словам.

      — Не преувеличивай свои заслуги, к тому же я просто тебя проверяла на внимательность, — легко касается его плеча, подбадривая. — Всё, что мы можем сейчас сделать, — это собраться духом и обследовать то место.

      Он резко вздрагивает, и без того остроскулое лицо вытягивается. Томас кажется весьма озадаченным. И Энди понимает, что сбило Сангстера с толку.

      — А свидетели? — вопрос, не дающий ему покоя уже третий час. Стефани может предоставить ответы не только на него…

      — Бессмысленно. Кто тебе даст гарантию, что Флетчер не соврёт, что не попытается уйти от ответственности? А Теренс, Йен и другие, — Томас закатывает глаза, не довольствуясь правдивостью сказанного, — Они дети, Том, и им страшно.

      Забавно звучит, если принять во внимание, что самой Галлагер чуть больше шестнадцати. Хоть она выглядит и мыслит как взрослый человек, будучи даже постарше в этом Томаса. Наверное, поэтому он доверяет ей больше, чем себе.

      — Как вы поняли, что уже там? — снова перескакивает на другую тему, приняв молчание Томаса за согласие.

      Теребит светлые волосы, тряхнув отросшей чёлкой, зарывается рукой под корень и оттягивает, массируя пальцами затылок. Напряжён.

      — Точно не помню, но это случилось раньше, чем мы вышли из леса.

      «Или позже? Что там было… Что-то ведь случилось, Томас, пока мы бродили».

      — Так постарайся вспомнить, — говорит так, будто это происходит по щелчку пальцев. — Кстати, я нашла пару упоминаний пропажи домашних питомцев в той части города. Вероятно, речь идёт о Сером Лесе, но тут не уточняются даты. А значит, это случалось периодически, ежегодно.

      — Хочешь сказать, что это продолжается по сей день?

      — Не исключено, — пожимает плечами, скрещивая руки на уровне груди. — Хотя бы мы теперь знаем, что твои бредни о «голодном лесе» могут быть не бреднями. И там действительно что-то есть…

      Она язвительно ухмыляется, замечая страдальческую гримасу парня, но тут же мрачнеет от внезапно пришедшего осознания:

      «И это чертовски пугает меня».

      — Теперь ты «вооружена и опасна?» — кривит губы в натянутой улыбке.

      Опасен. Теперь Веспер Холт перестал быть безопасным.

      — Ага, пошли, тебе в любом случае нужен катализатор, чтобы вспомнить те события, а это неплохой повод вернуться к истокам.

      Не верит, что говорит это. Похоже, пришло время думать сердцем, а не разумом, как она привыкла. Похоже, ничего уже не будет прежним.

      Именно с таким настроем она входит во двор Сангстера-младшего, пропуская при этом Томаса вперёд, чтобы тот вёл её по нужному пути. Точно воспроизводя действия минувших суток. Солнце уже клонилось к западу и практически скрылось за густыми шапками верхушек сосен, когда ребята в своём исследовании достигли точки отсчёта. Одновременно являющейся точкой невозврата для самой Галлагер.

      — Мы пришли? — будто в пустоту кидает, слегка наклоняясь к злосчастному щитку, угрожающему штрафом за проникновение.

      Косится на Тома, что тихонько стоит в стороне, опасливо осматривая окрестности. Видит, как подрагивают его плечи. На улице минус, но при отсутствии любого намёка на ветер это почти не чувствуется.

      — Здесь, — выдыхает, скрипя челюстью от нежелания говорить то, что собирается. — В нескольких метрах от тебя мы нашли следы Джесс и Лекси. Там уже всё перетоптано, так что не пытайся что-то разглядеть. Эти следы уводят в лес, к прогалине, где привязывали собаку.

      — Там же вы нашли и очки? — вопрос в подтверждении не нуждается, так как всё становится ясно по выражению лица Тома, блеску его глаз. — Думаю, стоит пойти к этому месту и изучить его по второму кругу.

      Парень хмыкает, прядь светлых волос спадает ему на лоб, прикрывая густые брови. Энди заинтересованно прищуривается, а Том медленно произносит:

      — Не доверяешь?

      Не пошла бы, если бы не доверяла. Даже слушать не стала. Такую роскошь может позволить себе лишь Сангстер.

      — Я этого не говорила. Нам не помешает свежий взгляд.

      Снова это умилительно серьёзное и уверенное выражение лица Энди заставляет Томаса натянуть самую добрую улыбку, на которую сейчас способен. Всё-таки момент слабости прошёл, нечего больше давить на жалость.

      Но это чёртово чувство не отпускает его. Оно преследует, как тень. Как хищник свою жертву. И сколько бы он ни мусолил в голове эту тему, она продолжает больно колоть под сердцем, отбивая набатом в ушах.

      И Энди улавливает в нём это настроение, поэтому быстрым шагом пересекает «границу миров», даже не оглянувшись напоследок. Где всё ещё столбом стоит Томас Сангстер. Человек, который начинает бояться собственных мыслей.

      За ней идти не очень-то решается, однако девушка возвращается и утягивает того за руку, приговаривая: «Всё нормально, я же рядом». И если бы не эта короткая фраза, тот никогда бы не сдвинулся с места.

      Никакого снаряжения с собой не взяли, кроме новенького полароида, что Энди подарили на шестнадцатилетие. Они не собираются там задерживаться. По крайней мере, девушка уговаривала на несколько фотографий местности в качестве своеобразного отправного пункта их исследования. Любое расследование начинается с фиксирования следов преступления и всевозможных улик — азы криминологии.

      И вроде бы всё предельно ясно: в голове начинают складываться пазлы произошедшего, учитывая необычные «показания» Сангстера. Не давала, и до сих пор не даёт покоя одна деталь. Единственный вопрос, на который Том так и не дал внятного ответа:

      — Как же вы всё-таки попали туда?

      Девушка спокойно перешагивает сухую корягу, замечая просвет в довольно тёмной чаще. Лес её не пугает, никогда не пугал. Странное место с не менее бредовой историей теперь вызывает больший интерес. Жаль, что Томас не разделяет её увлечённости. Она ещё просто не знает. Пока…

      — Не знал, что у тебя беды с памятью, малышка, — с улыбкой бормочет, наблюдая, как недовольно фыркает впереди идущая фигура.

      Галлагер пытается передразнить его, максимально исковеркав манеру речи Тома до комичного, что вызывает у того лёгкую усмешку. Но это место не для шуток. И ему совершенно не хочется убеждаться в этом вновь.

      — Ну-уу, — растягивает она, осматриваясь по сторонам. — Что-то да приметили же? Какие-то странности, необъяснимые явления, может, чувствовали чьё-то непосредственное влияние?

      — Да, — догадливо покачивает головой, — например, что «Сверхъестественное» плохо на тебя влияет.

      — Святое не трожь! — охает в изумлении, точно глубоко оскорблённая натура. Хотя она действительно грешит множественными пересмотрами сериала, особенно в летние каникулы.

      В потусторонний мир не верит, но зато фильмы о всякой нечисти готова лицезреть ночами напролёт. Возможно, её бессонное увлечение принесёт пользу в деле. Кто знает, всякое бывает.

      Спустя секунду перед ними раскрывается вид на небольшую лужайку и мощное дерево, растущее по центру. Томас готов поспорить, что оставил сломанный фонарик где-то неподалёку, о чём упомянул в своём рассказе Энди. Его-то он и бредёт искать, пока девушка, не торопясь, рассматривает сухую почву под ногами. Обойдя вокруг несколько раз, они встречаются в том же месте, откуда начали. Никаких фонариков, никаких следов, вообще ничего. Их глаза встречаются в немом вопросе: а было ли что-то?

      Внезапно эту напряжённую тишину нарушает пиликание в кармане кофты у Энди. Её рука сразу дёргается на звук, вынимая телефон и снимая блокировку экрана. Глаза мечутся, лицо не выражает практически ничего за исключением сосредоточенности; указательный палец быстро скользит по гладкой поверхности, смахивая сообщение вверх и вверх. Томас наклоняет голову, пытаясь зацепить хоть одно слово, но девушка быстро убирает телефон в карман и светит парню в лицо фонарём. Он недовольно морщится, закрывая ладонью глаза.

      — Не обязательно из меня оленя в свете фар делать... Выкладывай, что там? — он кивает туда, где лежит предмет его вопроса.

      Энди опускает фонарь, вздыхая.

      — Нам вернуться надо. Домой. Тут всё равно нихера нет, Том. Плюс у меня есть что тебе рассказать...

      Не то чтобы у Сангстера были возражения на этот счёт, только он надеялся, что лес сам подтвердит его правоту. Однако Энди его заинтриговала... Свернув свою мини-вылазку, они оба возвращаются, по пути не проронив ни слова. Уже на выходе из леса, перешагивая через трухлявую корягу, Энди на секунду замирает, уставившись на клочок розовой ткани, зацепившейся за сучок.

      Вечеринка. Басы бьют по ушам. Розовая футболка. Алиса. Её белое, как снег, тело...

      Девушка почти сразу приходит в себя. Ещё до того, как Томас заметит, как побледнело её лицо и задаст логичный вопрос.

      — Надо идти... — Том едва различает её бормотание под нос, прежде чем последовать за ней к дому.

      Знакомые стены встретили их теплотой и уютом. Галлагеры не бедствовали, наоборот, их коттедж пару раз попадал в местную газету на обложку, когда нужно было показать красивый и ухоженный участок. Свежий ремонт внутри добавлял им "очки люксовости". Томас плюхается на её кровать боком, подперев себя локтем, а его взгляд скользит по постерам с сериалами на стене.

      — Хватит уже тянуть! Покажи, что там такого важного сорвало нашу операцию.

      Галлагер фыркает, издавая громкое "ха", прежде чем открыть телефон и сесть на стул передом к спинке.

      — Ты же помнишь, что мой дедуля был копом? Вообще, это не очень законно, что у нас остались копии доков и записи с бородатых времён, когда он расследовал эти дела, но... Какая нам разница? Он в отставке, и любимой внучке с помощью не откажет.

      Пока она ищет, с чего начать, Томас выгибает бровь, изумлённо скользя по ней взглядом. Обычно Энди очень осторожна в таких вопросах, но сейчас она абсолютно захвачена происходящим и пользуется возможностями на полную. Даже если они ей могут выйти боком.

      — Слушай, — продолжает она, слегка наклоняясь вперёд, вчитываясь в сообщение, — у деда хранились какие-то газетные вырезки, записи с дел, начиная от шестидесятых, прикинь? Я так понимаю, что их скрыли из общего доступа, потому что... ну, тут полная грязь творилась.

      Её взгляд начинает блестеть ярче по мере того, как она изучает фотографии из сообщения. Томас пытается следить, но сказывается усталость, боль в ноге, напряжение, накопившееся за весь день — глаза неизбежно слипаются. А Галлагер продолжает увлечённо читать заметки вслух.

      «1960-е: основание города. Почва в районе леса начала увядать, появилась "серая долина". Никто не придал значения, списали на грибок или климат.

1980-е: серийный маньяк по прозвищу "Серый кардинал". Насиловал и убивал в лесном массиве. Вещи жертв находили — тела нет или редкие захоронения. Дело гремело на всю страну, туризм упал на 10 лет.

1990-е: лес стал убежищем для преступников из соседних городов. Множество нераскрытых пропаж (70% тел не найдены).

2000-е: первые слухи о связи с чёрным рынком и торговлей людьми».

      — Жесть! Тут за последние 10 лет официально зарегистрировано около 300 пропавших. Даже 300 для нашего городка — это катастрофа, и их скрывают. И вот что странно: годы с пиком пропаж совпадают с самыми низкими показателями туризма. При этом сейчас, когда пропажи участились, информация о них отсутствует в интернете. Тут дальше замазано, но я жопой чую: замешаны эти ублюдки с турбизнеса. Вот тебе и заговоры, бля...

      Поднимая голову на парня, Энди разочарованно выдыхает. Он всё это время спит. Довольно быстро происходит смена "злости на милость", когда такой морально и физически убитый в хлам видок Сангстера навевает на неё чувство беспокойства. Встаёт, откладывая телефон, стягивает плед со стула и накрывает им Томаса.

      В её руке снова оказывается телефон. Энди намерена распутать этот невероятный клубок лжи и тайн, ведь это то, что она умеет лучше всего. И если это поможет Томасу спать спокойно, Галлагер станет его "Дином и Сэмом".

***

      Темно. Холодно. Одиноко...

      Томас не сразу понимает, что находится один посреди леса. Плотно растущие деревья, толстые ветки, редкая сероватая листва и туман, морозящий ноги. Охватывает паника — знакомое, скользкое, мерзкое ощущение на спине, переползающее постепенно на всё тело. Сердце сжимается, словно в кулаке, каждый его стук отдаётся звоном в ушах.

      — Дилан! — хриплый, лишённый звонкости голос разрезает тишину, получая в ответ эхо.

      Шаг вперёд. Ещё шаг. Он ускоряется, прорываясь сквозь ветки и листву, хлыщущую по лицу, пытается догнать... успеть... схватить за руку...

      — ДИЛАН!

      Резко швыряет назад, ударом в грудь, и будто в замедленной съёмке на его периферии мелькает что-то грязно-жёлтое. Томас падает на спину в кучу листвы и земли, издавая беззвучный крик боли, когда его нога хрустит, вывернувшись ступнёй в обратную сторону. Над ухом проносится низкий рык, переходящий в долгое рычание, а перед глазами из тумана появляется Лекси. Но не та милая, добрая и наивная малышка, которую он всем сердцем любил и оберегал. А искажённая её версия: грязная шерсть выпадает клоками, один глаз отсутствует, из пасти течёт тёмная жидкость. Губы Тома открываются и закрываются, пытаясь издать хоть какой-то звук; щёки становятся мокрыми, солёными. Мгновение — и собака бросается на него, открыв вонючую пасть, полную острых клыков.

      — НЕЕЕЕЕТ!

      — Томас, Томас! Очнись, эй... — Энди трясёт его за плечо, вглядываясь в лицо парня, когда тот наконец открывает глаза, полные слёз.

      Она ничего не спрашивает, просто притягивает его к себе с успокаивающими поглаживаниями по спине. Несколько минут ребята сидят в обнимку на кровати. Томас медленно приходит в себя, смахивая образ изуродованной Лекси из головы.

      — Ты... ты что-то разобрала? — хрипло отзывается он. — Прости, что уснул... я не планировал это.

      Галлагер снисходительно отмахивается, отпуская его и возвращается к столу.

      — Как и орать на весь дом? Надеемся, что бабушка, спящая за стенкой, не получила второй инфаркт... — саркастично вбрасывает она, тут же виновато почёсывая затылок. — Неудачная шутка. Ну ладно, давай я вкратце перескажу, что нарыла.

      Какое-то время Энди обрисовывает ему картину, которая сложилась исходя из её анализа документов. Томас периодически кивал, хмурился, негодовал и, в конце концов, уже не мог молчать.

      — Это чушь, правительство не стало бы скрывать сотни тел ради бабок.

      — А ради бабок — ещё как, гений. У нас туристический город, каждый пропавший турист — убыток, — констатирует Энди, показывая ему статистику из заметок.

      — Ты не видела того, что видел я, — даже не смотрит туда, отмахиваясь. — Там мистика, я буду проклят, если это не так.

      — Куда пропала твоя рациональность? — возмущению не было предела, когда Энди выкинула телефон на подушки.

      Сангстер сжимает челюсти, скрещивая руки на груди и зажёвывая нижнюю губу. Мысли заполняются образами из сна: жёлтые клочки шерсти, кровь, скользкий страх... Боль.

      — Сгнила в лесу вместе с Лекси.

      Урыл. Энди выдыхает через нос, прикрывая глаза. Она открывает ящик, выбрасывая на кровать аптечку, батончики и батарейки. Встречается взглядом с хмурым парнем, пожимая плечами и ухмыляясь.

      — Тогда... давай посмотрим ещё раз.

      В те же полчаса они собирают вещи снова. Энди оставляет отцу записку на своём рабочем столе: «Если до завтра не вернёмся, ищите в Сером лесу», подписывая точное время, когда они уйдут. Ко всему прочему, девушка кидает в сумку свой старый полароид, чтобы запечатлеть место и получить доказательства мистики. Задерживаться не стали, и так много времени потратили. Время вечернее, почти полседьмого.

      Довольно быстро достигают той точки, где застряли в прошлый раз. Но теперь углубляются дальше в лес, оставляя метки ножом на коре деревьев по пути, ведь уже один раз Том пожалел, что не делал так.

      — Может, нам всё-таки стоило обратиться в полицию, — внезапно заявляет Томас, освещая силуэт девушки, идущей спереди. — Мы поступаем как имбицилы, малолетние дебилы. Дилан вон уже застрял хер пойми где, как Алиса в Зазеркалье...

      Галлагер останавливается, её плечи незаметно вздрагивают от последних слов. Она оборачивается, светя в него в ответ.

      — А что вы раньше об этом не подумали, когда шли искать его сестру и собаку? И теперь это я — «имбицилка, малолетняя дебилка»?

      Свет фонарика даёт возможность девушке увидеть, как лицо её парня меняется с раздражённого и напуганного на очевидно пристыженное.

      — Чёрт, ты права, мы это всё уже обсуждали. Но мне так страшно, как никогда, блять, в жизни. За весь день моё мнение менялось миллионы раз из-за этого страха. Я должен собраться...

      Она идёт к нему навстречу, опуская руку на плечо и затем наклоняется, оставляя нежный, мягкий поцелуй на щеке. Отстранившись, Энди опускает фонарик, кивая, а её спокойный голос действует как таблетка от тревоги.

      — Есть копы или их нет, я бы тебя одного не бросила. Сейчас не шестидесятые и даже не двухтысячный год, нас найдут, если что-то случится. Мы уже здесь, вместе, и мы найдём Дила, его сеструху и Лекси, даже если придётся лезть в «кроличью нору». А теперь подбери сопли. Ты говорил, что примерно полседьмого у вас остановилось время?

      Короткий взгляд на часы подтверждает его слова, ведь Энди специально проверяла пять минут назад время, и оно было 18:16. Ребята переглядываются, замечая, как вокруг них резко становится холоднее и темнее, чем прежде. Будто весь мрак леса сгущается в этой точке.

      Томас поднимает фонарик, освещая извилистые, заросшие тропы между деревьями, затем поворачивается, повторяя это действие с другой стороны.

      — Идём туда.

      Пока они идут, рядом, словно по заказу появляется тот самый туман из его сна, сопровождая их до большого дуба, потом дальше, дальше. Энди заметно напрягается, осмысливая происходящее. Она, конечно, верила своему парню, однако видеть странные вещи своими глазами заставляет её испытывать глубокое, скребущее грудь чувство тревоги.

      Наконец, выйдя из леса к дому Дилана, они останавливаются. Энди неподвижна, как статуя; её рука напряжена до предела, освещая фонариком короткий участок перед собой. А глаза, огромные от ужаса и паники, уставлены на открывающийся вид. Мрачная версия её любимого города. Уже поздняя ночь. Здесь она вечна. И везде туман. Чёртов туман. Нигде не горит свет, ни в одном из домов на всей улице. Мерзкий, скользкий холод пробирает до костей.

      Это Оно. Энди Галлагер перестала быть атеистом и рационалистом в эту же секунду.

      Том настороженно шагает к дому Дилана, тяжело выдыхая пар от морозного воздуха. Его ладонь крепко сжимает фонарик, а брови на лбу хмурятся, придавая ему сосредоточенный вид. Он даже не станет смотреть в окна своего дома. Точно не станет.

      — Это была глупая идея — идти без плана! — раздаётся звонкий, напряжённый голос Галлагер.

      — Я обещал Дилану вернуться с помощью, — твёрдо отвечает Томас, повернувшись к ней. Он больше не будет сдавать заднюю.

      Однако выражение лица девушки ставит его в тупик. Энди нервно смеётся, размахивая руками.

      — И… я твоя помощь? Ну, базара ноль.

      — Ты же сама сказала... — Том сильнее хмурится, срываясь от возмущения, ведь она сама себе противоречит. — Я ничего не знаю, мне страшно, но я дал слово и не могу опять струсить!

      Гнев заставляет его сжимать фонарик до хруста пластика. На скулах ходят желваки, дыхание быстрое и неровное. «Блять... она просто переживает тоже что и я тогда...» Томас закрыл глаза, медленно выдыхая.

      — Знаешь, я сам схожу за ним, а ты останься тут. И не ходи в дом, там опасно.

      Здесь везде опасно.

      В памяти Тома всплывают картинки из его прошлого. Маленькие, но важные взаимодействия. Как Дилан помог ему чинить забор, причём он сам предложил помощь, хотя недолюбливал Лекси за её лай по утрам. Как О'Брайен пару раз заступался за Томаса в школе, когда одноклассники травили «торчка» и «наркошу».

      — Ладно, я подожду минут... Блять, короче, примерно 30 минут. Если вас не будет, я пойду следом, — соглашается девушка, понимая, что на неё накатывает страх неизвестности. В другой ситуации она бы никогда не разделилась с ним. Но сейчас эмоции могут разрушить всё, на чём стоит её непоколебимая вера в науку и доказательность.

      Энди садится на качель во дворике Дилана, провожая Сангстера взглядом, пока тот быстрым шагом движется в сторону школы. По её спине пробегает холодок, ноги окутывает туман. Она встаёт и движется к дому О'Брайена, хотя Том ей запретил. Сидеть снаружи и мёрзнуть ей нравилось меньше. К тому же она жаждет доказать себе, что её эмоции всего лишь накручены атмосферой. Что реальность не такая пугающая, как рассказывал парень.

      Её рука ложится на ручку двери, толкая вперёд, пока та не открывает вид на прихожую. Всё идеально чисто. Слишком идеально для пустого дома. Без хозяина.

      Глубокий вдох, и Энди входит на кухню, скользя рукой по поверхностям гарнитуры. Взгляд цепляется за фотографии О'Брайенов: красивые, аккуратные рамки расставлены на полочках. Она всматривается в них, мягко улыбаясь изображению Дилана, где он в плавках стоит на берегу моря, показывая знак «пис» в камеру. В её воспоминаниях он был именно таким. Она любила его таким, хотя он этого не знал. Всё так: быть друзьями не так страшно, как признаться в один прекрасный день. Ей было жаль, что тогда она была слишком трусливой, чтобы перестать сохнуть по нему. И в итоге отдалилась.

      Пройдя дальше, Энди рассматривает другую фотографию: Джессика в её первый школьный день. Столько радости на лице, в этой улыбке и глазах, горящих жизнью. Галлагер задумывается, почему вдруг придала такое значение слову «жизнь». И тут её взгляд, блуждая, падает на флакон с таблетками. Обычная белая баночка с этикеткой без названия. Внутри странные белые капсулы. Она берёт её, встряхивая и присматриваясь. Чёрт!

      Два года назад. Вечеринка. Дилан флиртовал с Алисой Кеннеди. Она была в джинсовых шортах и розовой футболке с ромашками. Девушки учились вместе и сидели за соседними партами. Алиса часто просила у неё ручку на занятиях.

      «Помнишь?»

      Энди резко оборачивается, услышав странный шёпот со стороны лестницы. Она напряженно следит за тенями на стене от деревьев за окном.

      Алиса слишком липла к Дилану, а она чувствовала тогда, что теряет с ним связь, что упускает его. И она совершила то, о чём жалеет каждый день. Огромную ошибку.

      Баночка падает в раковину. По пустой кухне разносятся звуки шагов, удаляющихся прочь от триггера. Она выходит в гостиную, смотря на панорамную стеклянную дверь, где виднеется её отражение.

      «Она убила её... Ты убила её».

      — Я ничего не сделала... — отвечает она отражению, стискивая корпус фонарика в руке; лицо исказилось от страха. — Я не трогала её!

      Конечно. Она бы не тронула сама. Поэтому попросила знакомого подсыпать ей в стакан то, что он продаёт школьникам. Энди рассчитывала просто усыпить Кеннеди, надеялась, что та просто начнёт вести себя странно и отпугнёт Дилана. Только никто не знал, что это будет последняя вечеринка Алисы. Никто не подозревал, что, когда девушка легла на диван и затихла, она не уснула. Никто и не понял, перевернув её на спину, что изо рта течёт пена, а на розовой футболке с ромашками виднеются следы рвоты. Потом копы, следствие, торгаша под уголовку, а Энди повезло с родителями, работающими в полиции.

      Никто. Ничего. Не узнал.

      И по сей день не знают. Хотя Галлагер даже не пыталась раскаяться, просто закапывала глубже свою тайну. Как иронично, что чужие разгадывать она первая в очереди.

      Энди отшатывается от окон, когда ловит небольшую галлюцинацию: будто отражение ей улыбается. Светит туда фонариком, убирает, снова светит. Ничего. Чёрт.

      «Не виновна?»

      Резко оборачивается, направляя луч в сторону двери подвала, откуда слышится шёпот. Ноги сами несут её туда, хотя всё тело трясёт до тошноты. Рука, холодная и потная, ложится на круглую ручку, поворачивая влево. Скрип. Фонарь прорезает тьму подвала. Спуск лестницы вниз, где пропадают ступеньки и начинается полный мрак. Луч туда не доходит. Энди смотрит немигающим взглядом. Пульсирует в ушах, в ноздрях, в пальцах вибрирует от холода. И страха...

      — Я... Иди нахер! Я ничего не сделала, это несчастный случай... — голос дрожит, словно осиновый лист, вместе с рукой, которая больше не может держать фонарик прямо.

      Из темноты разносится тихий смех. Её смех. Затем хлюпающие звуки. А на самую нижнюю ступеньку высыпаются белые капсулы.

      «Разгадай... загадку... Кто убил Алису Кеннеди? Тик-так...»

      Ноги прирастают к полу, она не может сдвинуться и отвести взгляд. До слуха Энди доносится подражающий звуку таймера голос, тикающий в такт её стуку сердца. Зрачки мечутся туда-сюда, пока Галлагер решает свою последнюю задачку на логику, своё последнее дело. Она уже знает ответ и всегда знала. Но вместо этого её губы открываются, и хриплый голос отвечает:

      — Купер, он подсыпал тебе в стакан...

      Воцаряется идеальная тишина, нарушаемая только громким дыханием Энди. А затем из темноты доносится насмешливое: «Не верный ответ, Холмс». Галлагер поворачивается, ощущая, что ноги снова могут двигаться, делает шаг, чтобы сбежать из подвала. Вокруг её лодыжки смыкаются пять холодных длинных пальцев и резко тащат на себя. Энди теряет равновесие, падая вперёд по инерции и ударяясь лбом о ступеньку. С глаз текут слёзы, на ресницы капает её же кровь. Она поднимает голову, хватаясь изо всех сил за ступеньку выше, пытаясь подтянуть себя. Ещё чуть-чуть!

      Мгновение. Дверь захлопывается перед её лицом, погружая девушку в непроглядную тьму. Фонарик остался где-то за пределами подвала. Она громко дышит, срываясь на паникующие вздохи, глаза расширены в ужасе, пульс бьёт в ушах непрерывно, а затем нечто утягивает её одним рывком на дно подвала.

      В доме Дилана раздаётся эхо крика. И потом... мёртвая тишина.

      Туман сгущается.