в руках мафии

*Марк*

Я сидел в гостиной, листая какие-то бумаги, и краем уха слушал, что происходит в доме. Где-то наверху хлопнула дверь, потом раздался голос Лары — громкий, но спокойный. Я даже не придал этому значения. Лара всегда была женщиной с характером, в свои сорок пять она управлялась с домом и с нами, здоровыми мужиками, как с послушными детьми. «Наверное, вещи принесла Ангелине, — подумал я, возвращаясь к документам. — И теперь зовёт кого-то из персонала помочь разобрать сумки».

Но потом я понял, что голос Лары не стихает. Он становится другим — в нём появляются нотки, которых я раньше не слышал. Тревога. Растерянность. Она зовёт Ангелину по имени, сначала настойчиво, потом всё громче. А затем этот голос превращается в крик — резкий, режущий, от которого у меня холодеет в груди.

— Ангелина! Нет, нет, нет... Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Я соскочил с места раньше, чем успел подумать. Бумаги разлетелись по полу, стул опрокинулся, но мне было плевать. Ноги сами понесли меня на звук — по лестнице, через коридор, туда, где уже топают парни, выскочившие из своих комнат. Ян что-то кричит мне вслед, но я уже ничего не слышу. Только этот крик. Только этот страх в голосе женщины, которая никогда не паникует.

Я влетел в комнату Ангелины и увидел Лару. Она стоит на коленях у двери в ванную, дверь заперта изнутри, но под ней уже растекается вода. Тёмная вода. Лара пытается открыть дверь, но у неё не хватает сил — она бьёт ладонями по дереву, царапает петли, а её лицо залито слезами. Я никогда не видел её такой.

— Марк! — кричит она, оборачиваясь ко мне. — Она там! Она не открывает! Я стучала, звала... а вода... под дверью...

Я не слушаю дальше. Отталкиваю её плечом, чтобы не мешалась, и бью в дверь ногой. Раз. Другой. С третьего удара петли трещат, дверь с грохотом влетает внутрь, и я шагаю в облако горячего пара.

То, что я вижу, заставляет моё сердце остановиться.

Ванна переполнена. Горячая вода течёт через край, капает на кафель. По полу растекается розовая лужа — всё ближе к порогу, всё ближе ко мне. А в этой воде лежит Ангелина. Её голова откинулась на чугунный край, глаза закрыты, лицо уже теряет краску. Одно запястье опущено в воду, и вокруг него расплывается тёмно-алый туман, медленно, страшно, неумолимо.

— Нет, — выдыхаю я. — Нет, нет, нет.

Я хватаю её за плечи, притягиваю к себе, выдёргиваю из этой проклятой ванны. Она падает на меня, мокрая, лёгкая, почти мёртвая. Но я чувствую пульс — слабый, нитевидный, но он есть. Жива. Ещё жива.

Я зажимаю её запястье — прямо рану, своей футболкой, лишь бы остановить эту кровь.

— Кто-нибудь, аптечку! Жгут! Врача, мать вашу, вызывайте! — ору я не оборачиваясь. Голос срывается на хрип.

Я прижимаю её к себе, чувствую, как её мокрые волосы прилипают к моей шее, как её пальцы безжизненно свисают. И вдруг — я чувствую это — они шевелятся. Слабо, едва заметно, но цепляются за мою футболку. Словно ищут во мне последнюю опору в этом рушащемся мире.

Я смотрю на её лицо. Оно спокойное — слишком спокойное. Почти счастливое. Бледные губы чуть изогнуты в улыбке. Она улыбается тому, что хотела получить. Тому, от чего я только что её спас.

— Держись, дура, — шепчу я. — Слышишь меня? Держись. Я тебе не позволю. Ты поняла меня? Не позволю.

В дверях стоит Лара. На её щеках дрожат слёзы.

— Беги вниз, — командую я. — Встречай скорую. Быстро.

Она кивает и исчезает. А я несу Ангелину в тёплую кровать, прижимая к себе холодную, почти мёртвую девчонку, которая молча, за закрытой дверью, пыталась уйти от меня навсегда.

Я сжимаю её в руках и ненавижу себя. За то, что довёл её до такого. За то, что самое страшное в моей жизни — это не пуля, не враги, не потеря денег или власти. А эта тихая улыбка на её бледных губах...